Утро понедельника в редакции случилось не таким, как я себе его представлял. Я планировал тихо досидеть до обеда и исчезнуть — у меня в кармане жёг бедро авиабилет, добытый в один из прошлых рабочих дней. Пришлось тогда раскошелиться на такси до аэропорта, Начальник там при виде журналистского удостоверения стал сопротивляться, но вяло. «А что это Яков Яковлевич не позвонил, не предупредил?» Я сказал, что главред в отпуске, и этого оказалось достаточно.

А в редакции случился коллапс. Ведущий корреспондент, мэтр и мастодонт отдела политики и экономики Самохин не вышел на работу. Человек талантливый, он был подвержен пагубной страсти многих одарённых людей. Говоря по-простому, Самохин банально запил. А Бойко ожидал от него репортаж. И на этот материал он поставил многое, включая свою репутацию перед обкомом.

Это должна была быть статья на первую полосу — огромный очерк о «человеке труда», по итогам многодневных поездок на завод телевизоров «Фотон». Теперь все материалы испарились вместе с трезвостью их автора. Бойко то метал молнии, то принимал вид побитой собаки. Понятно: на «Фотон» по второму разу не поедешь, засмеют, а номер должен выйти завтра. Наш замредактора явно сглупил, не подстраховавшись. Вот главред Косогоров в такие ловушки никогда не попадал. Он, во-первых, старался ничего не обещать раньше времени, а во-вторых, всегда имел в столе пару запасных заготовок, на крайний случай.

— Что делать?.. Что делать?.. — бродили по коридору все, от начальников отделов до курьеров, вращая глазами и держась за головы.

У меня не было времени на сочувствие, отлёт я отменить не мог — маньяк ждать не станет. Но и уйти, оставив газету с «дыркой» на главной полосе, тоже было бы неправильно. С Бойко чёрт бы с ним, его было не жалко. Но тень от такого колоссального провала ляжет на весь коллектив.

И тут в голову мне пришла кое-какая мысль.

— Паша, есть идея, — сказал я, поймав товарища за пуговицу на рубашке.

Выслушав меня, Паша пару секунд поразмыслил, потом просветлел лицом. Мы вдвоём пошли к Бойко. Тот был уже в таком состоянии, что мне показалось, будто он нас не слушает, а беззвучно оплакивает свою неудавшуюся карьеру. Тоже ещё руководитель — столько надувал щёки, а как пришла пора проявить себя, впал в какую-то позорную прострацию. Когда Паша спросил его, можем ли мы ехать делать репортаж, тот только рассеянно кивнул.

Мы рванули не куда-нибудь, а на хладокомбинат. Идея созрела когда я вспомнил субботние байки Бори Толстого. Конечно, большинство его рассказов в газету не вставишь. Говоря по правде, для газеты там не годилось вообще ничего. Но сама картинка была мощнейшая: на улице плюс тридцать пять в тени, асфальт плавится, а люди в ватных тулупах и валенках заходят в ледяное нутро морозильных камер. Это был почти готовый репортаж. Главное ведь — фактура, а рассказы о всяких трудовых свершениях сами приложатся.

Хладокомбинат показался мне настоящей средневековой цитаделью. Пятиметровый забор, река под ним, охрана и проходная с массивной стальной вертушкой. Удостоверения «Крымского комсомольца» на вахтёра не подействовали — он лишь угрюмо жевал папиросу и качал головой.

— Не положено. Звонить надо, согласовывать. Директор на совещании в городе, заместитель на больничном, главный инженер в отпуске.

Получалось совсем нелепо — моя блестящая задумка рушилась. Когда мы попросили позвать хоть кого-нибудь, вахтер, поворчав, снял-таки трубку внутреннего телефона. Скоро из конторы выбежала худощавая девушка в строгом платье. Но брать на себя ответственность она явно не хотела. Время уходило сквозь пальцы, как песок.

— Позовите Борю Мельника из бригады грузчиков, — попросил я тогда. — Скажите, из газеты пришли, по срочному делу.

Через пять минут вертушка скрипнула, и в дверях возник Боря. В своей рабочей спецовке он выглядел ещё внушительнее, чем на моей кухне. Увидев меня, он удивлённо поднял брови. Я в двух словах обрисовал беду: нужен репортаж, а времени нет. Мой товарищ быстро сообразил, что к чему.

Он обернулся к той самой девушке из конторы, и его лицо преобразилось.

— Людочка, радость моя, — пропел он своим густым басом, беря её за руку. — Ну зачем такие строгости между своими? Люди приехали прославить наш трудовой подвиг. Ты же не хочешь, чтобы комбинат в прессе осветили не так, как он того заслуживает?

Совсем разойдясь, он приложился губами к её ладони с таким видом, будто был не грузчиком, а как минимум французским дипломатом. Людочка покраснела, смущённо хихикнула и, махнув на всё рукой, куда-то убежала.

— Открывай, Палыч, солидно пробасил Толстый. — Под мою ответственность.

Вертушка провернулась, пропуская нас с Пашей внутрь, навстречу огромному плакату «Советская власть — власть трудящихся».

* * *

Боря вёл нас по территории предприятия с хозяйской горделивостью, то и дело махая рукой в ту или иную сторону.

— Глядите, мужики: вон там у нас мороженое делают, «Пломбир» и «Фруктовое», — басил он с интонациями экскурсовода, перекрывая гул какого-то агрегата. — Там дальше свой колбасный цех — чуете, как пахнет? Это он, родимый. Сюда, на платформы, выгружают рыбу и морепродукты, кальмаров всяких. Вон туда — мясо глубокой заморозки. А вон в том сером ангаре — консервы, штабеля из банок до самого потолка.

Тут лицо его просветлело.

— Вон, за тем палисадником — столовая. Если успеем, заскочим, там сегодня тефтели обалденные дают.

Пока он всё это рассказывал, я лихорадочно делал снимки общих планов. Времени мало, надо было поторапливаться, часы в голове тикали громко и настойчиво. Мы прошли мимо гаража, где под навесом скучали пара ЗИЛов, остальные места пустовали. А в помещении с электропогрузчиками, наоборот, из трёх мест два были заняты. Один погрузчик мы видели, он таскал по парапету поддоны, а два других застыли «на приколе», сверкая разобранными потрохами.

— Запчастей нет, — пояснил Боря, заметив мой взгляд. — Эти «железные кони» чаще ремонтируются, чем работают. Да нам, вообще говоря, не больно-то и надо. Мы, грузчики, ребята крепкие — если что, всё на горбу перетаскаем. Лишь бы наряды нормально закрывали.

Тем временем мы пересекли железнодорожные пути, уходящие вглубь территории.

— Вот тут мы, бывает… — Боря осёкся и воровато оглянулся на Пашу. — Ну я Ване рассказывал. Но это для газеты не подойдёт.

Он втихаря толкнул меня в бок:

— Вы там, смотрите, лишнего-то не понаписывайте в своём «Комсомольце». А то нас тут всех по этапу пустят, от мала до велика.

Мы подошли к самому большому зданию комбината — серому пятиэтажному прямоугольнику без окон. Здесь располагались основные морозильные камеры. Несмотря на тридцатиградусную жарищу, от массивных дверей, обитых железом, заметно тянуло холодом. По бетонной эстакаде стелились облака пара. Картинка была занятная. По эстакаде прохаживались люди в тяжёлых тулупах, валенках и зимних шапках-ушанках. Они выходили из белого тумана камер прямо навстречу водителям грузовиков, которые сновали тут же в тонких штанах, майках и панамах.

— Паша, глянь, — я кивнул на этот удивительный парад, не забыв отснять несколько кадров. — Заголовок для репортажа: «Хладокомбинат — страна контрастов».

Паша на секунду оторвался от своего блокнота, прищурился, оценивая панораму.

— Почти цитата из «Бриллиантовой руки». Звучит неплохо. Но не разрешат — если только не для всей статьи, а для подзаголовка к одной из частей. Для первой полосы нужно что-то более… монументальное.

Мы поднялись на эстакаду. По ногам ударило холодом, пробирая сквозь туфли и носки. А в воздухе отчетливо потянуло чем-то едким, бьющим в нос.

— Ого, — Паша поморщился. — Это аммиак, что ли?

— А, травит где-то помаленьку, — Боря беспечно отмахнулся, будто речь шла о протекающем кране в умывальнике. — Это дело обычное, нормальное явление для нашего хозяйства. Привыкаешь — и уже не чувствуешь.

Мы побрели по эстакаде. С одной стороны грузили машины, с другой принимали товар, здоровенные говяжьи полутуши, взвешивая их на напольных весах-площадках. Паша строчил в блокноте, едва успевая записывать — идеи для статьи из него, похоже, так и пёрли. Я же работал камерой. Снимки, насколько можно было судить, выходили что надо: заиндевелые воротники грузчиков, контраст зимы и лета, строгая пожилая кладовщица с учётным журналом.

— Боря, встань-ка вон там, у открытого фургона, — попросил я друга. — Плечи расправь, будто здесь всё на них и держится.

Боря с удовольствием запозировал, сияя во все тридцать два зуба. Других желающих влезть в кадр он отгонял — король эстакады должен быть один.

Паша тем временем вертелся среди людей у складов и просто разговаривал. Без блокнота, просто по-свойски. Работяги, видя, что перед ними не заносчивые гости в костюмах, а нормальные ребята, не зажимались. Грузчик лет под шестьдесят, с лицом старого боцмана, рассказывал, как в пятидесятых тут всё только строилось. Студент на летней подработке делился, что здесь, на «заморозке», платят лучше, чем на стройке, плюс мышцы растут и закалка такая, что зимой можно шарф не надевать. Жилистые мужики в наколках тоже что-то говорили и смеялись, щурясь от дыма дешевых сигарет. Паша только успевал запоминать — это был материал, фактура, из этого винегрета потом и родится толковая, живая статья.

Тут к эстакаде подкатили два ЗИЛа. Водители выскочили из кабин, размахивая накладными — требовалась срочная погрузка. Парни тут же засуетились, стало не до разговоров.

Боря глянул на кладовщика:

— Алексеич, справитесь без меня?

Тот отмахнулся:

— Да иди уже, незаменимый. Занимайся со своими корреспондентами.

Боря кивнул, мы отправились на дальнейшую экскурсию.

— Пройдёмте, что ли, в закрома, — усмехнулся Толстый.

Он увлёк нас в какой-то незаметный проход. Мы затопали по лестнице и оказались в темноватом вестибюле. Нырнули под тяжёлую брезентовую штору, куда-то повернули. Дальше пошли по длинному коридору, где по стенам и потолку свисали большущие ледяные наросты — это было целое панно. Я подумал, что в настоящую пещеру я при случае не попал, зато здесь увидел её рукотворную копию.

— А ну, станьте вот там, — я установил Борю с Павлом под стеной и сделал пару кадров со вспышкой.

Мы потопали дальше, ещё куда-то повернули. Толстый подошёл к массивным воротам, густо обросшим слоем инея. Удивился:

— Смотрите-ка, открыто. Ну, давайте заглянем.

Рядом на вешалке висели засаленные тулупы. Боря велел нам накинуть их, и мы зашли внутрь. Мороз сразу впился в кожу, защипал щёки.

— Юля! — крикнул Толстый, и из его рта вырвалось плотное облако пара. — Ты где там?

Тишина была ему ответом, только потрескивало что-то в покрытых снегом аммиачных радиаторах на стене.

— На другом выходе она, что ли? — пробормотал Боря, и мы пошли вглубь склада.

Вокруг тянулись бесконечные штабеля продукции. Это была рыба. Из рваного картона на меня смотрел мороженый хек с выпученными круглыми глазами, громоздились глыбы мойвы, поблескивала чешуёй полосатая скумбрия. Мы шли всё дальше, и холод по-хозяйски забирался под тулупы. Ноги в летних туфлях начали деревенеть уже сразу при входе сюда, уши пощипывало.

Мне вдруг пришло в голову, что происходящее в точности отражает мою теперешнюю жизнь. Есть тёплый и привычный мир, где живут Наташа с Игорьком, обитают мои друзья и коллеги. А есть другая, параллельная ей реальность убийц и садистов. И время от времени мне нужно окунаться туда, в тот холодный и смертельно опасный зверинец, где моя душа коченеет и твердеет…

Тем временем мы дошли до конца камеры, но никого не нашли. Дальние ворота были наглухо закрыты. Боря в недоумении хмыкнул, и мы двинулись обратно тем же путём, мечтая о солнечном свете.

Но когда мы подошли к воротам, через которые вошли, Боря толкнул их и замер. Дверь не поддалась. Он навалился всем весом, ударил плечом — глухо. Кто-то запер нас снаружи, защёлкнув на воротах замок. Боря застучал кулаком, крикнул в щель между створками. Но снаружи нас никто не услышал. Мы оказались заперты в ледяной ловушке.

* * *

Мы стояли в морозном полумраке, окружённые штабелями заиндевелых коробок и слипшихся рыбных глыб. Боря выдохнул длинную струю пара и сокрушённо покачал головой.

— Вот же блин… Видать, Юлька крутилась тут рядом, отошла в сухой склад, а потом вернулась и этот заперла. Не знала, что мы внутри.

Мы с Пашей взглянули на него.

— И что теперь? — голос Паши заметно дрогнул; он кутался в пропахший рыбой тулуп и переминался с ноги на ногу. — Нас отсюда вытащат?

— Вытащат, — Боря начал и себе притоптывать, отстукивая по бетону подошвами ботинок. — Вопрос только — когда. Рано или поздно хватятся. Хотя, честно скажу, скорее поздно, чем рано. Те, кто у вагонов, думают, мы на эстакаде. Те, кто на эстакаде — что мы у вагонов или ещё где-нибудь. Куда я вас повёл, видел только Алексеич, а он сейчас те ЗИЛы грузит, там завал часа на два, не меньше. Так что можем тут и до вечера прокуковать.

Пашу такие новости не обрадовали. Он присел на каком-то деревянном ящике, поджав ноги под полы тулупа. Наши летние туфли на тонкой подошве совершенно не держали холод, идущий от бетонного пола. Боря был одет покрепче, но и он не рассчитывал на долгую «зимовку» — зашёл-то на минутку, без ватных штанов и валенок.

— О, а это что? — Паша вдруг вскинул голову.

Он подскочил со своего места и рванул к воротам. Рядом с ними повернул. Теперь и я увидел: на стене, едва заметная под слоем инея, торчала коробочка с кнопкой внутри.

Паша потёр рукой, рядом с коробочкой проявилась табличка. Это была сигнализация «человек в камере». Лицо Паши просветлело, и он поспешно ткнул пальцем в кнопку.

Ничего не произошло.

— Да не работает она, — криво усмехнулся Толстый. — Перемёрзло всё давно…

Паша обессилено вернулся на свой ящик.

Между тем надо было что-то делать. Боря притащил поддоны, мы встали на них, чтобы не топтаться по голому бетону. Я чувствовал, как холод начинает уже покусывать пальцы ног. Смерть от замерзания нам не грозила — камера большая, можно бегать, согреваясь, переносить с места на место коробки с рыбой. Но время! Время утекало. Если мы просидим обещанные Толстым два часа, на самолёт я могу не успеть. А маньяк в своих краях ждать не будет.

За стеной, где-то далеко, слышались глухие удары. Там кипела жизнь: работали люди. Но кричать и стучать туда было бесполезно — Боря сказал, что это другая секция, отделённая метровыми стенами. Нас, возможно, и услышат — но просто не догадаются, что это не случайные стуки-грюки, а зов о помощи.

Боря начал нарезать круги по проходу.

— А ну, мужики, не сидеть! — скомандовал он. — Двигайтесь, а то примёрзнете. Паша, поднимайся и давай за мной!

Это было дело правильное, надо согреваться. Только вот бег трусцой не решал проблему времени. Нужно было что-то делать, как-то выбираться. Я оглядел камеру в поисках инструмента. В углу, рядом с аммиачной батареей, я заметил металлическую трубу. На конце к ней был приварен скребок — видать, рабочие счищали ею намерзающий снег с радиаторов.

Я подхватил трубу. Она была ледяной и весила прилично.

— Ты чего, Ваня? — Боря остановился, наблюдая. — Ворота ты таким не победишь, пробовали уже, было дело.

Но я отправился не к воротам, а к стене, за которой слышались звуки работы.

— Будем подавать сигнал, — коротко бросил я.

Я приставил трубу к бетону пола, примерился. Бетон проводит звук лучше, чем слой штукатурки и утеплителя в стенах. Я начал бить.

Бум-бум-бум! — три коротких удара.

Пауза.

Бууум! Бууум! Бууум! — три тяжёлых, затяжных.

Бум-бум-бум! — снова короткие.

Товарищи смотрели на меня, как на сумасшедшего.

— Что это? — спросил Паша, стуча зубами.

— Сигнал СОС, — ответил я, не прекращая работы. — Может, кто-нибудь услышит.

Я долбил минут десять. Даже вспотел под тулупом — а руки, наоборот, примёрзли бы к трубе, если бы я не обернул металл слоем подобранного с пола картона. Я не останавливался — три коротких, три длинных, три коротких. Звук уходил вниз, в пол и стены, и дальше, в фундамент здания.

Вроде бы ничего не поменялось, за стеной всё так же гремели погрузочно-разгрузочные работы. Но тут в нашем длинном коридоре послышались торопливые шаги. Скрежетнул замок, тяжёлые ворота со скрипом открылись, впуская полосу света и облако тёплого воздуха.

На пороге стояла бледная Юля, за её спиной маячили двое грузчиков в брезентовых рукавицах.

— Господи, Борис! — вскрикнула кладовщица, прижимая руки к груди. — Кто это с тобой? Вы что тут делали? Я же думала, склад пустой!..

— Да мы тут рыб рассматривали, Юленька, — развёл руками Боря, выходя с ухмылкой на свет. — Чуть сами, блин, в минтаев глубокой заморозки не превратились.

Расталкивая своих спасителей, мы устремились в коридор и дальше, к солнечному теплу и свету.

Там мы узнали, что нам повезло. В соседней секции один из грузчиков оказался бывшим моряком-подводником. Пока остальные привычно игнорировали производственный шум, он прислушался к странному стуку, идущему по перекрытиям. А потом побежал разбираться, откуда поступает знакомый по военно-морской службе сигнал. Он-то и притащил кладовщицу Юлю к дверям нашего морозильника.

Мы с Пашей сбросили тулупы и вышли из-под козырька эстакады на прогретый мягкий асфальт. Солнце сразу стало обжигать лицо, и это было прекрасно.

И тут откуда-то со стороны конторы послышался зычный начальственный голос:

— Да мне без разницы, из какой там они газеты! Я спрашиваю, кто их сюда пустил⁈

* * *

Источником шума оказался высокий мужчина в сером костюме и галстуке — директор хладокомбината. Он только что вернулся с совещания и теперь устраивал разнос охране. За ним семенили двое помощников, они испуганно кивали руководителю и одновременно метали глазами громы и молнии в сторону подчинённых.

Рабочие и кладовщики, завидев начальственный гнев, мгновенно испарялись. Те, кто не успел скрыться, втягивали головы в плечи и старались стать невидимками.

— Чьи ещё знакомые⁈ — распекал директор съёжившегося вахтёра, который плёлся рядом с ним. — Как можно пускать посторонних на территорию охраняемого предприятия? Уволю по статье за халатность! Кто разрешил⁈

Я увидел, как Боря побледнел. Для него эта наша «экскурсия» могла закончиться паршиво — от выговора до потери работы. Медлить было нельзя. Я передал кофр с фотоаппаратом Паше и шагнул вперёд.

— Здравствуйте, — произнёс я максимально уверенным тоном. — Мы корреспонденты областной газеты, органа ЦК ВЛКСМ «Крымский комсомолец». Вы являетесь руководителем этого предприятия?

Директор от неожиданности поперхнулся своими криками и немного сбавил обороты. Агрессивный настрой его, правда, никуда не делся.

— Да, я директор, — он смерил меня подозрительным взглядом. — Вы здесь по какому праву? Что это ещё за несогласованные визиты, какие-то репортажи у меня за спиной? Так дела не делаются! Это ваша личная инициатива или ваше начальство окончательно забыло порядки?

Он явно намеревался уволочь нас в кабинет, чтобы устроить образцово-показательную порку, позвонив при этом в редакцию.

— Давайте не будем горячиться, — я мягко, но решительно взял его под локоть и отвёл чуть в сторону, подальше от свиты и от подчинённых.

От такой наглости он даже не подумал сопротивляться.

— Да, мы пришли без официального запроса, за что я готов принести извинения, — признал я. — Так сложились редакционные обстоятельства. Нужно было срочно…

— Какое мне дело до ваших обстоятельств? — перебил он, раздувая ноздри.

— Может быть, вы меня всё-таки выслушаете? — я резко осадил его, глядя прямо в глаза.

Пока не привыкший к такому обращению хладокомбинатовский босс удивлённо вращал глазами, я продолжил:

— Ирония ситуации в том, что мы планировали сделать исключительно положительный материал. Очерк о людях, которые работают в ваших, скажем так, экстремальных климатических условиях. То, что обычно называется «ода труду». Тема статьи не предусматривает никакой критики. И мы, — тут я заглянул ему в лицо, — не собираемся упоминать, например, о неработающих электропогрузчиках, которые неделями стоят на приколе, пока люди надрывают спины…

Директор открыл рот, но так и не нашёл, что ему вставить.

— И о давно вышедшей из строя сигнализации «человек в камере» мы тоже писать не будем, — я сделал многозначительную паузу. — Хотя именно из-за этого мы только что изрядно промёрзли в одном из складов. И об утечках аммиака, которые, пусть и в микродозах, но подтачивают здоровье вашего коллектива… Всё это мелкие недостатки, и я уверен, что они будут устранены в самое ближайшее время.

Глядя ему в глаза, я поднял одну бровь:

— Ведь вы же собирались с этим разобраться?

Директор недовольно пожевал губами.

— Конечно собирались, — буркнул он.

Гнева в его глазах уже не наблюдалось, там были какие-то размышления.

— И напрасно вы ругаете подчинённых, — добавил я доверительно. — Если бы они нас не пустили, репортаж всё равно бы вышел, но уже под другим углом. Поверьте на слово. Такая сейчас установка в верхах. Вы ведь только что с заседания? И о чём там говорили, не о «новом мышлении» ли? Об открытости, о необходимости повернуться лицом к рабочему человеку? Так вот это оно и есть — открытость. А вы — «согласовать», «не пускать»… Времена меняются, товарищ директор.

Я увидел, что попал в самую точку. Если не сегодня, то на прошлой неделе он точно слышал все эти словечки на заседании или на партактиве. По лицу директора стало понятно, что конфликт исчерпан.

— Глазастые вы, я смотрю, — пробурчал он уже примирительно, переходя на нормальный тон. — Точно про недостатки писать не будете?

— Слово журналиста, — кивнул я. — У меня тут товарищ работает, ему спасибо скажите. А погрузчики всё-таки почините. И сигнализацию.

Директор кивнул и первым протянул руку. Потом жестом подозвал одного из спутников.

— Помоги им тут… Покажи всё, что скажут…

Тот с готовностью закивал. Руководитель со свитой пошагал в сторону управления, и рабочие начали потихоньку выползать из-за ящиков. На меня смотрели с уважением и даже опаской: не каждый день увидишь, как кто-то затыкает рот их грозному хозяину.

Я повернулся к приставленному директором человеку.

— А мы, собственно говоря, уже закончили, — сказал я. — Спасибо, помощь не требуется.

Наш несостоявшийся помощник неуверенно потоптался, пожал плечами и отошёл. Побрёл он не вслед за директором, а куда-то в сторону.

Тут, осторожно озираясь, ко мне подошёл Толстый.

— Ваня, ты чего ему там наговорил? Он аж в лице переменился.

— Да так, — я усмехнулся, глядя на его озадаченную физиономию. — Сказал, чтобы он всем грузчикам выписал по роботу из Японии, чтоб за вас грузы таскали. А специально для тебя я выбил особую модель… Такого, чтобы он мог не только коробки носить, но и все точки в округе изучил и за пивом тебе через забор мотался.

Боря неуверенно усмехнулся. А те, кто стоял к нам поближе, весело заржали.

* * *

Мы попрощались с Борей и его товарищами у вертушки проходной. На вопросы, чью же фотографию поместят на первой странице, отшутились — это было не нам решать. Пошагали по аллее из высоких тополей. Солнце припекало макушки, но после холодного гостеприимства морозильных складов это было даже приятно.

Паша рассуждал о том, что статью он до вечера напишет. И будет она, кажется — то, что надо. Живая фактура, настоящие люди — всё, как заказано, однако и не какой-то сводящий скулы официоз. Мне тоже казалось, что статья должна получиться хорошей.

Мы дошли до остановки возле железнодорожного вокзала. Гул поездов и гомон отъезжающих смешивались здесь с шумом городского транспорта.

— Слушай, Паша… — Я вытащил из сумки две катушки отснятой плёнки и протянул ему. — Вот, отдай в проявочную, скажи — срочно. Ну, ты знаешь. Пусть Бойко с Ольгой Геннадьевной выбирают, что им нужно, там есть из чего.

— А ты разве не поедешь? — удивился товарищ.

— Мне нужно в другое место… по семейным делам…

— Хорошо, сделаю, — Паша спрятал плёнку в карман. — Ну, тогда удачи тебе с делами.

Мы пожали друг другу руки и разошлись. Паша запрыгнул в подошедший троллейбус, а я перешёл дорогу и отыскал недалеко от остановки «Волгу» с шашечками на двери — время уже поджимало. Благо, до аэропорта отсюда было недалеко.

Регистрация прошла на удивление быстро. Вещей у меня было минимум, всё поместилось в небольшую сумку: документы, авиабилет, сменное бельё. Ну и фотоаппарат — для конспирации. Того, что должно было стать моим оружием, в сумке не было, об этом я буду думать уже на месте.

Я шагал по летному полю к самолёту, вдыхая запах керосина и сухой травы с полей. Рейс мой был до Ростова.

Я летел туда, потому что следующим в моём списке на ликвидацию значился не просто убийца, а убийца особенный. Тот, чьё имя в будущем станет нарицательным, синонимом абсолютного зла. Андрей Чикатило.

К этому моменту, в августе восемьдесят пятого, маньяк уже успел оборвать более тридцати жизней. И впереди у него было ещё почти двадцать.

Но это было в той, другой реальности, думал я, устраиваясь в узком кресле самолёта. В этой всё будет иначе. Здесь я сделаю так, что маньяк сам превратится в труп, обнаруженный в лесополосе. Станет просто покрытым простынёй туловищем в морге, с картонной биркой на большом пальце ноги. Неразборчивыми строчками в протоколе судебно-медицинской экспертизы. И больше не сможет никого убить.

Здание аэропорта в иллюминаторе медленно качнулось и двинулось назад. Мимо поплыли другие самолёты, строения, широкие бетонные полосы, поля. Самолёт долго разбегался, потом заревел двигателями, набрал скорость и плавно оторвался от взлётно-посадочной полосы.

Внизу показался и стал уменьшаться город. Дороги, микрорайоны, парки, квадраты полей, тонкая полоска Северо-Крымского канала, овал водохранилища — всё это промелькнуло под крылом и ушло из зоны видимости. Я покидал места, где у меня была семья, верные друзья, жилище и любимая работа. Я направлялся делать то, что должен был сделать.

Крылатая машина двигалась по небу, унося меня навстречу новой «охоте».