Воскресное утро в нашем доме выдалось тихим — часов до восьми. Потом началось: из-за стены донёсся стрёкот швейной машинки, в коридоре зашуршали подошвами и загремели тазами, включились телевизоры. Умывшись и позавтракав, я уселся за стол и положил перед собой чистый лист бумаги.

Отрешившись от посторонних звуков, я попытался сосредоточиться. Предстоящая на следующей неделе ликвидация должна быть проведена чётко и по плану. Я ещё после первого раза понял, что импровизации в таком деле — совсем не то, что нужно.

Только в голове у меня начали выстраиваться какие-то схемы, как в дверь постучали. Я вздохнул, спрятал лист и ручку в ящик стола и отправился открывать.

На пороге стоял Семён, мой пьющий сосед по коммунальному муравейнику. Вид у него был обычный. То есть: лицо помятое, в глазах тяжёлая похмельная дума, хотя сам он вроде бы держался на ногах прямо. Семён попытался было ввалиться ко мне в комнату — прежний Нещадов, я смотрю, совсем его распустил. Я преградил ему путь, удерживая руку на косяке.

— Чего хотел, Семён? — спросил я.

— Я тут вчера… слышал вроде бы… — Семён замялся, что-то соображая. — Ты по телефону говорил… про рации что-то. Или мне почудилось?

Я посмотрел на него тяжёлым взглядом. Господи, ещё один бдительный гражданин на мою голову. Мало мне Кузьмича, так теперь ещё и этот будет прислушиваться к каждому слову.

— Тебе послышалось, Семён. Иди поспи.

— Послышалось? — Семён недоверчиво почесал затылок. — Ну ладно… Но если тебе вдруг рация нужна будет — ты скажи. Я могу, так сказать, обеспечить. Недорого отдам, червонец за два комплекта. Я уже Григорию приносил, он доволен остался.

В голове моей щёлкнуло. Так вот откуда у Гриши-спекулянта взялись рации, которые он всучил мне за пятьдесят рублей (без зарядного «стакана» сторговались за сорок пять). Ничего так у него навар на ровном месте. Да, совести у Гриши точно не было, эта деталь в его внутреннем устройстве отсутствовала за ненадобностью. Ладно, подумал я, Земля круглая, припомню ему эту сделку при удобном случае.

— А ты их где берёшь-то? — поинтересовался я у Семёна.

Тот засопел, забулькал что-то невнятное про «свои каналы». Всё было ясно: ворует на работе — он, кажется, по профессии железнодорожник.

Я закрыл дверь и вернулся к столу. Попытался погрузиться в предстоящую ликвидацию. Перед глазами побежали строчки того, что я помнил. А помнил я всё, что видел и читал по делу, чётко и дословно. Перенёс на бумагу — так оно лучше воспринималось. Дальше стал набрасывать свои соображения.

Тут снова пришлось отвлечься: в общем коридоре зазвенел телефон. Соседи, как назло, куда-то разбежались, и аппарат продолжал трезвонить изо всех своих механических сил. Я тихо выругался и пошёл отвечать.

Но ругался я совсем напрасно, это звонил Игорёк.

— Пап! — послышался в трубке звонкий голос сына. — Она никуда не поехала!

— Не поехала? — глупо переспросил я, чувствуя, как внутри всё потеплело.

— Ага! Сидела вчера до вечера, задумчивая такая. А потом позвонила этому дяде Пете и сказала, что ей, мол, нездоровится. И что ни на какое море она не поедет. А со здоровьем у неё было всё в порядке, мы даже с ней потом в съедобного-несъедобного поиграли.

Наталья переменила свои планы, и Пётр со своим мотоциклом обломался. Это была не просто новость. Это была чудесная весть, от которой мне захотелось прыгать и радостно кричать. Я поблагодарил сына, пообещав зайти, как только будет возможность. К себе за стол вернулся в приподнятом настроении.

Усевшись на скрипнувший стул, я постарался всё это на время отринуть. Сейчас это были посторонние мысли. А мне нужно было заниматься подготовкой к вещам совсем не радостным. Я прикрыл глаза. В голове побежали картинки: здание автовокзала чужого города, лесополосы, пустынные тропы…

Так я сидел долго. Исписал и изрисовал схемами несколько листов, ещё больше скомкал и выбросил под стол. Пил воду, подъедал найденную на полке холодильника шоколадку — чтобы лучше работали мозги.

Когда голова почти задымилась, телефон в коридоре взревел ещё раз.

«Не пойду, — решил я. — Не может быть, чтобы это снова меня».

Телефон, однако, и не думал умолкать. Коридор был пуст, соседей не наблюдалось. А вдруг это опять Игорёк? — подумал я и побежал к аппарату.

Это был не Игорёк.

— Нещадов! — в трубке громыхнул знакомый голос старика Пахомова. — Ты там дома? Отлично, отлично! Почему так долго не отвечаешь?

Мой непосредственный начальник определённо был в ударе. Судя по звукам на фоне — звон посуды, женский смех, — он находился в гостях. А судя по голосу, уже успел «принять на грудь». Я думал, что отучил его от привычки дёргать меня по выходным. Оказывается, я ошибался.

— Слушай сюда, Нещадов! — продолжал он бузить. — Тут дело срочное. Прямо сейчас бери «Зенит», вспышку и дуй сюда! Тут у моих друзей торжество, сделаем красивые семейные фото. Я их уже давно уговариваю…

Он подождал ответа, но я молчал.

— Люди они непростые, понимаешь? Я пообещал, вот какое дело… — Из начальственного рыка голос его понизился до доверительного шёпота.

Я слушал его с усмешкой. Всё мне стало понятно: Пахом явно пускал пыль в глаза своим «непростым друзьям». Он изображал из себя руководителя, который по щелчку пальцев вызывает подчинённого в воскресенье. И в то же время он боялся, что я пошлю его подальше, брошу трубку и обломаю всю его крутизну.

— Слышь, ну выручай, очень надо, — добавил он совсем уже тихо. — Сам я браться не хочу, ты же знаешь, по близким знакомым работать трудно. Да и… у тебя рука в этом деле вернее, чего уж.

После этих слов я едва не прыснул от смеха. Тоже ещё — психолог, манипулятор.

Ладно. Я прикинул свои дела. План ликвидации я составлю позже, время ещё есть. А Пахомов какой-никакой, а мой начальник — глядишь, пригодится мне потом эта оказанная ему услуга.

— Хорошо, Ефим Петрович, — отозвался я. — Давайте, диктуйте адрес.

Наскоро одевшись в парадные брюки и выглаженную рубашку, я прихватил свои рабочие инструменты и отправился на улицу. Посмотрим, что там у Пахома за непростые друзья.

* * *

Квартира на проспекте Победы была по советским меркам роскошной: высокие потолки, паркет, картины по стенам, чехословацкий гарнитур и хрустальные люстры. За столом, ломившимся от сырокопчёных колбас, салатов, икры, шпрот и разномастных бутылок, было шумно. Пахомов, успевший раскраснеться и пребывающий в благодушном настроении, приобнял меня за плечи:

— Вот, познакомьтесь: Иван Нещадов. Один из лучших моих кадров, так сказать, молодая смена. Да что там говорить — настоящий талант!

Виновник торжества, плотный румяный мужчина со звездой Героя Социалистического Труда на пиджаке, приветливо кивнул. Меня тут же попытались усадить за стол.

— Проходите, Иван, присаживайтесь! — хозяйка дома, женщина с кучерявой причёской, уже вернулась из кухни с чистой тарелкой.

— Спасибо, я совсем недавно пообедал, — попытался я вежливо отказаться.

— И слышать не хочу! — отрезала она. — Тем более, мы к съёмкам ещё не готовы, надо юбиляра допоздравлять. Фима, ну что ты за человек, дёрнул человека в законный выходной, — укорила она Пахома.

Тот стал солидно объяснять, что ради такого серьёзного дела — можно.

— Да что вы, это честь для меня, — заверил я хозяев.

Меня пристроили с краю, рядом с парой чуть старше меня. Это были Юрий, сын юбиляра, и его жена. Юрий сидел с прямой спиной, мало ел и почти не пил, лишь изредка пригубливая вино. Коротко взглянув на него, я подумал, что он, наверное, военный.

А жена его выглядела бледной и рассеянной. Она то и дело извинялась и убегала в соседнюю комнату.

— Ну, как он там? — тихо спросил Юрий, когда она вернулась в очередной раз.

— Так же… Температура опять тридцать семь и пять, — шепнула она. — Вялый совсем…

Сидевшая напротив них дородная дама в золотых серьгах поинтересовалась, что случилось. Оказалось, у этой пары приболел ребёнок, сынишка восьми лет.

Дама, выслушав, успокаивающе махнула рукой:

— Ничего, пройдёт. Перегрелся ваш Алёшка на солнышке или в море перекупался. Пару дней полежит, микстуры попьёт — и как огурчик будет.

— Да вторую неделю уже не проходит, — с тревогой ответила жена Юрия. — Вялый такой, и аппетита совсем нет…

Я насторожился. В памяти всплыл похожий случай из моей «прошлой» жизни. Тогда знакомые так же две недели лечили ребёнка от «солнечного удара», пока не выяснилось что причина куда серьёзнее.

За столом тем временем гремели тосты.

— Константин Николаевич! — поднялся с рюмкой седой мужчина в очках и полосатом галстуке. — Вы для нашего министерства — как глыба! Фундамент! Столько пятилеток за плечами, и орден на груди! За ваше здоровье, чтобы рука не дрогнула и сердце не барахлило!

— Ура юбиляру! — закричал кто-то, и гости дружно подхватили.

Тут пришлось и мне пригубить вместе с остальными. Закусывали недолго, скоро поднялся ещё один тостующий. Потом кто-то догадался прокричать «горько» юбиляру и супруге. Все со смехом подхватили.

Наконец настало время для фотографии. Я достал свой «Зенит», проверил, настроил. Началось долгое построение вдоль стола. Пахомов командовал парадом, расставляя гостей по ранжиру, а потом сам втиснулся в центр, обняв юбиляра.

Я заметил, что Юрий, сын хозяина, как-то боком, незаметно проскользнул мимо толкучки и скрылся на кухне. Я сделал несколько групповых кадров, затем — торжественный портрет Константина Николаевича. Пахом в это время крутился рядом, давая ненужные советы.

— Спасибо, Ефим Петрович, — поблагодарил я его, не в силах сдержаться. — Для меня большая удача перенимать ваше мастерство.

Подвыпивший Пахом засиял и значительно кивнул. Остальные гости запереглядывались, пряча усмешки.

Потом были фото юбиляра с женой, с Пахомовым, с другими семьями. Хозяйка дома вдруг спохватилась:

— Юра! Юрочка, иди сюда скорее! С отцом сфотографируйтесь, такая дата!

Сын вышел из кухни. Мать взяла его за руку, потащила к отцу, но тот не пошёл.

— Мам, ну не надо… — он мягко, но уверенно отстранился. — Давай лучше в другой раз.

— Ну иди, чего ты, — настаивала мать.

Жена Юрия подошла к свекрови и что-то быстро зашептала ей на ухо. Лицо хозяйки сразу изменилось. Она кивнула и больше сына не звала.

Я зафиксировал этот момент. После того как Юра уклонился от общего снимка, у меня возникли подозрения, а теперь они переросли в уверенность. Этот человек не просто «не любил сниматься». Ему было нельзя оставлять своё лицо на случайных любительских фото. Плюс сюда же — профессиональная строгость на лице, воздержанность к спиртному, выправка наподобие армейской. Стало понятно, в каком ведомстве служит сын юбиляра. Действительно, непростые люди.

* * *

Между тем съёмку я уже закончил, пора было уходить. Я смотал шнур вспышки и уложил «Зенит» в кофр. Праздник за столом продолжался — хрусталь всё ещё позванивал от раскатистых тостов. Но в другой части квартиры, ближе к спальням, всё было по-другому. Здесь воздух казался густым от тревоги. Жена Юрия, бледная и измученная, в очередной раз вернулась из глубины комнат и едва слышно шепнула мужу:

— Юра, его опять вырвало. Совсем слабый…

Юрий помрачнел. В его глазах мелькнуло беспомощное отчаяние, которое бывает у сильных людей, столкнувшихся с невидимым врагом.

— Да что ж это такое… — выдохнул он, болезненно нахмурившись.

Я защёлкнул замок сумки. Внутри меня шёл яростный спор с самим собой. Мой опыт из будущего кричал: болезнь у ребёнка — не простуда и не простая инфекция. Описанные симптомы — температура, вялость, а теперь и рвота — складывались в опасную картину. С одной стороны, мне категорически нельзя высовываться со своими «будущими» знаниями, а тем более — перед человеком из Конторы. Любой мой промах, любая «пророческая» фраза — и я под колпаком. А если я окажусь в изоляции, то десятки людей из моего списка останутся один на один со своими убийцами.

Но с другой стороны — за дверью угасал ребёнок. В эти годы могли неделями лечить «солнечный удар» или «кишечный грипп», упуская время. Исход мог быть необратимым. Я не мог просто уйти, прикрывшись «высшими целями».

Приняв решение, я дождался, пока гости отвлекутся на очередной тост, и сделал знак Юрию. Он удивлённо вскинул брови, но поднялся и вышел за мной в коридор. Мы отошли туда, где шум застолья был слышен не так сильно.

— Юрий, простите, что вмешиваюсь, — начал я вполголоса, взглянув в его покрасневшие глаза. — Случайно услышал про вашего сына. Скажите, вы в лесу перед этим не были? Может, гуляли где-нибудь в тени, в зарослях?

Юрий нахмурился.

— Почему вас это интересует? — его взгляд на мгновение стал колючим.

— Помочь хочу, — нахмурился в ответ и я.

— Так вы кто на самом деле, фотограф или врач? — сухо поинтересовался он.

— Я — фотокорреспондент…

Тут мне вспомнилось, как сам Пахомов объяснял кому-то, кто неосторожно ошибся при нём в терминах: фотограф по пляжу ходит с мартышкой на плече, а мы — фотокорреспонденты. Но наш с Юрием разговор явно повернул не туда.

В этот момент к нам подошла его жена. Как оказалось, кое-что из нашей беседы она услышала. Причём услышала она как раз то, что нужно.

— Были, были мы, — заговорила она, отодвигая супруга в сторону. — На водохранилище ездили, две недели назад. Взрослые на полянке сидели, а детвора в сосняке полдня пробегала. А почему вы спрашиваете?

Она задала тот же вопрос, что и Юрий, но тон у сказанного ею был совершенно другой. Глаза её были полны тревогой и надеждой.

Я взглянул на Юрия. Тот стоял недовольный, но не вмешивался. И на том спасибо, подумал я.

— Посмотрите, пожалуйста, нет ли у мальчика на теле пятна, — я обратился к его жене, стараясь говорить максимально спокойно и убедительно. — Красного такого кольца, яркого по краям и бледного в центре. Похоже на мишень.

Супруга Юрия переглянулась с ним и, не говоря ни слова, скрылась в спальне. Тот потоптался перед дверью с сомнением на лице, потом отправился за ней. Я остался в коридоре, размышляя, правильно ли поступил. Собственно говоря, размышлять было уже поздновато.

Через минуту они вернулись. Лицо женщины было белым как мел.

— Есть… — выдохнула она. — На пояснице, сзади. Точно такое, как вы и сказали. Я думала, комар укусил или слепень. Иван, а вы… вы знаете, что это?

Да, я знал, что это. К сожалению — хотя в данном случае, может, и к счастью.

Они провели меня в комнату. Мальчик лежал поперёк дивана, съёжившись на боку, вспотевшие волосы на голове слиплись. Я взглянул на пятно — это была классическая мигрирующая эритема. Клещевой боррелиоз. Такая же беда случилась с ребёнком одних моих хороших знакомых. Было это, правда, в начале двухтысячных.

— Это от клеща, — сказал я. — Врачи могут этого не знать, болезнь редкая, её легко спутать с инфекцией. Вам нужно срочно в «скорую», прямо сейчас. И настаивайте, чтобы кололи антибиотики. Обязательно. Если будут отнекиваться — требуйте. Последствия у этой штуки плохие, на сердце и на нервы даёт.

Родители мальчика встревожено переглянулись. Жена Юрия была готова бежать собираться сию минуту, супруг же пребывал в сомнении. Отчасти я его понимал. Предсказав наличие у ребенка пятна, я становился более авторитетным специалистом, чем та же тётка из-за стола, говорившая, что всё пройдёт само. Но доктором, как ни крути, это удачное предсказание меня не делало.

— Случай был у знакомых, — стал я отвечать на незаданный вопрос, на ходу выстраивая объяснение. — Тоже с ребёнком мучились. Повезло им: у отца семейства родственник в Москве, толковый врач, журналы иностранные медицинские читает. Он тогда и подсказал, что это за «кольцо». Еле спасли парня. Так что и вы не сомневайтесь и не тяните.

Я кожей чувствовал, что иду по минному полю. Моя наспех состряпанная легенда о московском родственнике была, как говорится, шита белыми нитками. Одно лишнее слово, одна нестыковка, слишком точный медицинский термин, который не мог знать рядовой фотокорреспондент, и у моего непростого собеседника возникнут вопросы. Не сейчас, так потом.

Как бы там ни было, в данный момент мои слова подействовали. Юрий кивнул, его движения стали быстрыми и чёткими. Он и супруга тут же начали собирать мальчика, чтобы ехать. Им стало не до меня, и я поспешил покинуть спальню.

Заглянув в зал, где продолжалось празднование, я быстро попрощался с хозяевами, с гостями и с Пахомовым. Спускаясь по лестнице, я чувствовал, как в груди глухо бьётся сердце. Предчувствие подсказывало, что с этим непростым Юрием мы ещё обязательно встретимся. Но о случившемся я не жалел. Я сделал то, что был должен. Возникнут у Юрия вопросы — что ж, я попробую дать на них ответы. А пока пусть он спасает своего ребёнка.