У сына была для меня какая-то плохая новость, и я внутренне приготовился к худшему. Сейчас скажет, что рации отобрал участковый. Или что родители кого-нибудь из его, Игоря, друзей, интересуются, откуда эти непростые штуковины взялись у детей. Да что бы там с этими злополучными рациями не случилось, мало мне не покажется. А что ещё хуже, обо всём узнает и Наталья. И это может перечеркнуть весь мой хрупкий успех с путёвкой. Ей будет трудно понять, кто же я на самом деле: крутой мужик, легко решающий вопросы с её начальством… Или безответственный балбес, таскающий ребятне опасные вещи.

Вместо слов Игорь вдруг заплакал. Потом, успокоившись, всё-таки заговорил. Речь его была сбивчива, поначалу она то и дело прерывалась шмурыганием носом, потом двинулась более ровно.

— В общем, нас же трое в «штабе», — рассказывал Игорь, поднимая на меня глаза, где быстро высыхали слёзы, — я, Вовка и Славик. Ну, ещё другие приходят, помладше, но мы там главные. И вот этот Славик… Нет, он нормальный пацан, но иногда как сделает что-нибудь… бестолковое…

Я слушал его, стараясь не выдавать волнения. Ждал, когда же в рассказе всплывёт милиция или бдительные соседи. А то и сразу — люди в серых пиджаках.

— Вчера пошли на пруд купаться, — продолжал Игорь, шмыгнув носом. — А Славик втихаря одну рацию с собой прихватил. Мы это уже там заметили, на берегу. А там людей полно, пацаны всякие подозрительные крутятся… Мы сначала решили сидеть на берегу по очереди, вещи сторожить. Но потом не выдержали, скучно сидеть, когда другие плещутся, да и жарко… В общем, зарыли рацию под одежду, в самую кучу. А когда вылезли…

Игорь замолчал, его губы снова дрогнули.

— Не было её на месте, пап. Кто-то утащил. Мы искали, весь берег оббегали, проверяли, с одними даже чуть не подрались. Не нашли…

Он горестно взглянул на меня исподлобья.

— Ты же эти рации на время у кого-то брал, их вернуть надо? У тебя теперь будут неприятности?

Сын по-настоящему переживал. А я почувствовал, как с души свалился огромный камень.

— Неприятности? — я невольно улыбнулся и легонько потрепал его по волосам. — Да нет, сын, ничего. Всё в порядке. Я разберусь, не переживай так. Бывает.

На его лице отразилось большущее облегчение.

— А вторую рацию… — печально спросил он, — вторую мне принести?

— Не надо вторую. Оставляй у себя, в «штабе», пусть там лежит. Она твоя, это подарок.

Я хотел ещё сказать про зарядный «стакан», о том, что он теперь вроде как без надобности. Но сына эти подробности и не интересовали. Узнав, что рацию можно оставить, он просто-таки просиял.

— Она там у нас на столе стоит, — поделился Игорёк, — и это так… — Он замахал руками, подбирая слово. — Как бы это сказать…

— Впечатляюще? — подсказал я.

— Точно: впечатляюще! — обрадовался он.

Я кивнул, стараясь не улыбаться чересчур радостно. Одной моей проблемой стало меньше. Надо же, как удачно сложилось. Не будет никакой детской болтовни на коротких волнах. Да и опасный предмет не будет мелькать на виду у посторонних — после того, как у ребят стащили одну рацию, таскать по улицам вторую они поостерегутся.

А потраченные деньги… Да чёрт с ними, с деньгами. Радость сына стоила дороже.

— А с мамой вы как… Ну, миритесь? — Игорь вдруг понизил голос и заглянул мне в глаза. — Я видел, вы сейчас хорошо так разговаривали. Улыбались.

— Вроде бы движемся в правильном направлении, — осторожно ответил я. — Миримся. Но это, видишь ли, дело такое… постепенное.

— Это хорошо, что миритесь, — Игорь вздохнул и вдруг снова помрачнел. — Только вот плохо, что они завтра на море собираются. С дядей Петей. Мама и меня хочет взять, но я… нет, я не поеду.

Я почувствовал, как внутри что-то обрушивается.

— С дядей Петей? — переспросил я.

— Ну да, я про него уже рассказывал. Он нормальный, весёлый, хотя говорит со мной как с маленьким, сюсюкает зачем-то. И у него мотоцикл… — Игорь цыкнул зубом. — Ну и пусть себе. Я с ним ехать не хочу. Пусть мама одна едет, если ей так нужно.

Это была неприятная новость. Я думал, что удачно работаю с дальней дистанции, а противник тоже не дремал. Задействуя мотопехоту, он подобрался совсем близко и продолжал закрепляться на моей территории.

Что касается Игоря и его отказа ехать с ними… Тут получалось двояко. С одной стороны, я был тронут преданностью сына. С другой — понимал: раз такое дело, то лучше бы Игорёк всё же поехал. И тем самым уменьшил бы шансы на романтику и на разговоры по душам. Но ничего ему говорить я не стал. Как такое скажешь? Понятно — никак.

Тут в конце двора показался щуплый пацанчик. Он озирался по сторонам, потом увидел Игоря вместе со мной и растерянно остановился. Оказалось, это был тот самый Славик, что потащил рацию на пруд. «Спасибо тебе, Славик, — подумал я. — Век твою бестолковость не забуду».

Игорю было пора идти, уличные дела не ждали.

— За школой не соскучился? — спросил я, вспомнив, что через неделю уже первое сентября.

Сын посмотрел удивлённо: ты чего, мол, отец, какой нормальный человек будет скучать по школе? И зачем ты, мол, вообще в такой прекрасный день об этом напоминаешь?

— Ну что, я пойду, — сказал он.

— Давай, — я снова пожал ему руку. — Удачи в «штабе». А, подожди, — вспомнил я ещё кое о чём.

Сунул руку в карман, вытащил нужное. Протянул сыну металлический рубль, на солнце блеснула серебристая ленинская голова.

— Собираешь ещё?

— Конечно! — обрадовался Игорь. — Спасибо, пап!

Сын зажал подарок в кулаке. Скоро он умчался к Славику, и они оба тут же скрылись за углом. А я остался сидеть на скамейке под акацией в одиночку.

Я размышлял. Даже не то чтобы размышлял — просто пытался что-то поделать с накатившей ревностью, которая полыхала и жгла меня изнутри. С большим усилием я заставил её отступить.

Меня тянуло рвануть обратно к подъезду, позвать Наталью, поговорить с ней ещё. Убедить, что никакой Петя на мотоцикле ей не нужен, а нужен только я. Но у меня получилось вовремя себя осадить. Так нельзя. Это было бы проявлением слабости.

Нет, никуда бежать не нужно. Я сделал свой ход. Когда придёт время, сделаю и другие. А сейчас пусть думает. Если я хочу вернуть её по-настоящему, это должно быть её решение — взвешенное и обдуманное. Выбирать она должна сама.

* * *

Поговорив и с Натальей, и с Игорьком, я вернулся в свою квартиру. Уселся за стол. Мне нужно было многое обдумать. И касалось это не семейных отношений, а тематики куда более мрачной.

В этот субботний день соседи были дома, из-за двери и сквозь стены слышались издаваемые ними звуки. Из квартиры Зайцевых доносился глухой, слышный на весь дом рокот стиральной машины «Рига». Он сопровождался ритмичными ударами — это папа девочки Светы пытался угомонить прыгающий по ванной агрегат. За стеной, у подлого старикашки Кузьмича, бухтел телевизор. С кухни через коридор тянуло запахом жареной рыбы. Это была обычная, мирная жизнь, к которой я уже привык и в которую вроде бы встроился.

Я сидел за столом, уставившись в пустую стену. В понедельник предстоял выезд на очередную ликвидацию. Да ещё какую… А я вместо охотничьего азарта чувствовал только свинцовую, давящую усталость. Она не была физической — мышцы были в порядке, реакция вроде бы тоже. Это была усталость моральная, та самая, от которой не спасает сон и короткий отдых.

Меня настораживало это состояние. В том деле, которое я взял на себя в этом мире, спешка и выгорание — плохие союзники. Я боялся, что в ответственный момент, когда нужно будет поставить точку в чужой жизни, рука может дрогнуть. И ошибка будет стоить дорого не только мне. Если меня не станет, жертвы, которых я должен спасти, окажутся беззащитны. Кроме меня этих несчастных спасти некому.

«Может, пусть этим занимаются те, кому это положено по роду их деятельности?» — промелькнула малодушная мысль. Обратиться в милицию, передать им всё, что знаю…

Такие мысли у меня периодически проскальзывали и раньше. Я — чисто гипотетически — прокручивал в голове разные способы и варианты. Явиться лично — это вариантом не было. «Здравствуйте, товарищ майор, я фотограф Нещадов, и я знаю, где через три дня маньяк убьёт девочку». В лучшем случае это будет психиатрическое отделение и диагноз «шизофрения». Тогда — прощай, Игорек, прощай, Наталья. В худшем случае — примут за одного из маньяков, даже за соучастника. Откуда у меня подробности, откуда знание мест и времени? Начнут применять жёсткие методы, а потом дадут высшую меру по делу одного из моих «подопечных». Такие случаи бывали. Или — введут сыворотку, и под этим прессом я, не исключено, начну бодро рассказывать тайну своего здесь появления. И тогда уже не выберусь из психушки никогда.

Как вариант, можно отправить анонимное письмо. Расписать всё подробно, даже представиться раскаявшимся подельником. Вариант рабочий, но…

Аргументы «против» выстраивались в чёткую, логическую цепь. Во-первых, многие убийства — из будущего. О них нельзя написать сейчас, не выглядя при этом сумасшедшим или самим маньяком, анонсирующим свои преступления. Если милиция не поверит или замешкается — люди погибнут. Во-вторых, гуманность советского правосудия может сыграть плохую роль. Тех, кто только начал свой кровавый путь, могли не расстрелять, а просто посадить. Они выйдут, и они продолжат — таких исправляет только могила. А против тех, кто ещё никого не убил, но уже носит в себе зерно чужих смертей, закон вообще бессилен.

И вот ещё что. Если милиция начнёт действовать, если по стране поползут слухи о взятых убийцах-маньяках, другие звери залягут на дно. Они не перестанут быть маньяками, нет. Но они поменяют почерк, перенесут даты, уедут в другие города. И тогда мои знания из будущего станут бесполезным мусором. Жертвы всё равно будут — просто другие, в другое время.

Нет, маньяки должны просто исчезать, и желательно — без следа. Только тихая утилизация этих бракованных особей человеческого рода спасёт жизни нормальных людей.

Мои рассуждения прервал стук в дверь. Загромыхало так, что я подпрыгнул на своём стуле. Кто это ещё так дубасит?

Я поднялся и пошёл в прихожую.

Дверь я открывал с опаской, и оказалось, что опасался я совершенно напрасно. Это был Боря Толстый.

Боря Толстый стоял в проёме, сияя и благоухая. Сиял он лицом, а благоухал тем, что было у него с собой. В одной руке у него была кожаная сумка, из приоткрытого нутра которой весело поблёскивали боками два стеклянных бутыля — трёхлитровых банки, закрытых белыми пластмассовыми крышками. Ошибиться с содержимым банок было невозможно: пиво. В такую жару ничего другого в такой таре не носят. Да и запах, опять же, выдавал — просачивался через крышки. В другой руке Боря на манер букета держал средних размеров вяленого леща. Тот тоже издавал свой характерный запах.

— Здорово, — прогудел мой друг, вваливаясь в прихожую. — Вижу по глазам, что без меня ты тут совсем пропадаешь. Принимай помощь ООН и «Красного креста».

Я усмехнулся — помощь пришла такая, от которой не отказываются.

Мы прошли на кухню. Я пошарил по шкафам, но пивных бокалов у Нещадова не водилось. Пришлось достать две большие чайные чашки, белые в синих цветочках. Борис, водружая одну банку на стол, недовольно поморщился.

— Ваня, ну что за ё-моё… — проворчал он, разливая пиво в чашки. — Не можешь пару нормальных кружек из пивной утащить? У меня дома штук восемь таких по шкафам.

Я молча расстелил на столе «Советский спорт». Боря вооружился ножом и принялся кромсать леща прямо на первой газетной полосе. В какой-то момент он замер и аккуратно сдвинул куски рыбы в сторону. Под ними обнаружилось фото гимнастки в закрытом купальнике, застывшей со специальным мячом в руке.

— Глянь, — Боря ткнул пальцем в газету. — Ничего так деваха, а? Хорошая…

— Да, ничего, — кивнул я, слегка пригубливая из чашки.

Вот молодец Боря, подумалось мне. Простой и откровенный парняга, что на уме, то и на языке. Наверное, по телевизору ни одного выпуска «Ритмической гимнастики» не пропускает — сидит, смотрит, там девочки такие же хорошие.

Пиво было прохладным и горьковатым — то, что надо. После второй чашки я почувствовал, как напряжение недавних размышлений начинает вымываться из сознания. Мысли о маньяках, о понедельничном выезде медленно уходили под спуд, прятались в тёмных углах памяти. Вместо них подступило пусть обманчивое, но такое необходимое субботнее благодушие.

Тем временем Боря, как это с ним бывало, стал рассказывать о своей работе на хладокомбинате. На этот раз он обстоятельно и с подробностями объяснял, как правильно выносить со склада куски мяса, чтобы этого не заметили те, кому не нужно. У каждого грузчика имеется тонкий острый ножик, куски мяса срезаются прямо при переноске, на ходу. Отрезанное укрывается в специальные внутренние карманы фуфайки. Кладовщик, конечно, всё видит, не слепой. Но у него есть свои карманы, ещё и побольше.

Дальше он стал со смехом описывать, как они там всем цехом «списывали на утруску» поступившую на склады тушёнку.

— Прячем ящики прямо под вагонами на запасном пути, — басил он в перерывах между обгрызанием плавника у леща. — А потом, когда стемнеет, бродим там по рельсам, как привидения. Найдём, и давай через забор по одной банке перекидывать. Охрана в доле, жить хорошо, а хорошо жить ещё лучше.

Я слушал его и думал, что никакой ОБХСС и никакие Степановы этот народ не победят. Потому что — всё вокруг колхозное, всё вокруг моё. В данном случае — Бори Толстого и его складских коллег-несунов.

— Блин, — прервал тут Боря сам себя, — надо было тебе приволочь пару банок, не подумал. Ладно, потом как-нибудь притащу.

Боря был парень хороший, не жадный.

* * *

Первый бутыль опустел, мы поставили на стол второй. Леща уже практически не осталось — только по кучке косточек на «Советском спорте» напротив каждого из нас. Мы принялись объедать их по второму кругу.

И тут Боря, вытерев жирные руки о газету, вспомнил кое-что ещё.

— Представляешь, иду я позавчера к дому, и тут — опа! — двое красавцев из тех, что в Старом городе…

Голос его стал удалым, а в глазах запрыгали насмешливые искорки.

— Причём это не те, что постарше, а молодые балбесы. Решили, видно, реванш взять. Давай меня прессовать, как будто вес имеют. Гнусавили что-то под нос, типа «слышь, ты…». Им тогда, видать, мало показалось.

Я замер с чашкой в руке. Расслабленность уходила, вместо неё надвинулось нехорошее предчувствие.

— И что ты?

— Да что я… — Боря хохотнул. — Табуретки под рукой не было, так я их голыми руками погонял. Одного в кусты закинул, за оградку, а второго о бетонный столб пару раз приложил — для ясности ситуации. А нефиг лезть потому что. Соображение надо иметь. Неужели не видели, что против меня их двоих маловато будет?

Боря продолжал смеяться, а меня этот рассказ совсем не развеселил. Я немного представлял, как устроена эта среда. Они нас нашли, это уже плохо. А если «пехота» уголовного мира полезла на такого медведя, как Толстый, значит, её на это отправили. И скоро мы узнаем, кто это был. Вряд ли это те двое хмырей, что сидели тогда за столом, они не показались птицами высокого полёта. Но они могли обратиться к кому-то посерьёзней.

— А что конкретно хотели эти гаврики? — спросил я, ставя чашку на стол. — Что говорили перед тем, как ты их в кусты отправил?

Боря неопределённо махнул рукой.

— Да что говорили… Базарили что-то на фене, пытались, по крайней мере. «Слышь-пышь». О том, что мы были неправы, когда им там в беседке наваляли… Что расплатимся за это, типа того.

Моё хорошее настроение испарилось окончательно, без следа. Было ясно как божий день, что наша маленькая победоносная драка в Старом городе будет иметь паршивые последствия.

— Как именно расплатимся? Вспомни, что конкретно они говорили. Это может быть важно.

Толстый не разделял моей тревоги и оставался совершенно безмятежен. Он приложился к чашке и посмотрел на меня с долей снисходительности.

— Да не ссы ты, Ваня! Говорю же — навалял я им. Придут ещё — ещё раз наваляю, делов-то. Придёт их много — ну, скольких смогу, положу, потом убегу. А потом всё равно выловлю по одному и добавлю. Чай, не впервой.

Он не понимал сути произошедшей подставы. Скоро ему (а вместе с ним и всей нашей компании) предъявят уже по двум моментам. Окажется, что пацанчики пришли к нему с открытой душой, просто поговорить — а он, беспредельщик такой, избил мирных переговорщиков. Я не стал ему ничего объяснять, скоро сам всё узнает. Немного успокаивало лишь то, что пока всё это выглядело как будущий «наезд» ради денег. Хотели бы мстить всерьёз, по-взрослому — мы бы уже не пили пиво у меня на кухне.

Но и говорить с другими у Бори за спиной мне тоже не хотелось.

— Надо предупредить остальных, — сказал я, отодвигая пустую чашку. — Виктора так уж точно.

Боря лишь фыркнул, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Ванёк, ну чего ты кипешуешь? Обычная же шпана…

— Я всё-таки позвоню. Потом, вечером.

— Да звони, если тебе неймётся.

И Боря перевёл разговор на другую тему. Он снова пустился в рассказы о буднях хладокомбината, этого добра у него имелось в загашнике с избытком. Я посмеялся вместе с ним, хотя прежнего веселья уже не ощущал.

Боря Толстый ушёл под вечер, оставив после себя запах леща и пива, а сумку и пустые банки унеся с собой. Проводив его до остановки и усадив в дребезжащий ПАЗик, я вернулся обратно. В сумраке общего коридора взялся за телефон.

Я набрал номер Виктора. Эдику решил не звонить — тот был из породы людей, которые умудряются проскальзывать «между каплями». Если иногда и получают переломы, то только по собственной дурости, а в остальном жизнь их бережёт.

Виктор снял трубку быстро.

— Ваня? Да, привет. Ты, наверное, насчёт раций? — голос его прозвучал виновато. — Извини, забегался совсем, забыл тебе позвонить. Ничего я не нашёл.

— Я по другому поводу, Витя. Послушай, какие тут дела.

Я вкратце обрисовал ситуацию. Виктор слушал молча, не перебивая. Он был поумнее Бори, и жизнь его успела обкатать пожёстче — он сразу понял, что ждёт нас в недалёком будущем. Мы договорились быть на связи.

Повесив трубку, я вернулся в свою комнату. Тишина квартиры после ухода Бори казалась непривычной, не помогали даже детские крики и стук футбольного мяча с пустыря неподалёку.

Я снова сел к столу и вернулся к тем мыслям, что прервались с приходом товарища.

Нет, сообщать в милицию о маньяках я не стану. Буду справляться сам, своими силами. Надо справляться, для этого меня сюда и забросило. Но для уничтожения маньяков одной лишь голой решимости мало. Мне нужно нарабатывать навыки. Научиться ликвидировать их быстро, умело — и без лишнего шума. Идеально, если ублюдки будут просто пропадать, уходить в небытие, не оставляя следов.

А ещё: надо бы добыть оружие. Молоток, топор и снаряжение аквалангиста — это всё хорошо. Но мне нужно летальное вооружение, настоящий боевой огнестрел.