Безалкогольная свадьба в Джанкое безжалостно набирала свои обороты.

— Пора сматывать удочки, Ваня, — тихо сказал Паша. — Пока тут всё синим пламенем не взлетело в буквальном смысле.

С этим было трудно не согласиться.

Мы двинулись к дальним столам, лавируя между группами танцующих. Пляски были в разгаре, и песни из больших колонок неслись уже мало похожие на комсомольские.

Михалыча мы нашли в самом углу. Наш водитель сидел с отсутствующим взором, намертво приклеенный к стулу. Встать он не мог. Когда мы попытались его поднять, он лишь что-то невнятно промычал и бессильно сполз обратно, не в силах даже распрямить ноги.

— Всё, приехали, — констатировал я.

Михалыч, соглашаясь, громко икнул. Он попытался что-то изобразить лицом, но у него ничего не получилось.

— Вашему товарищу что, плохо?

Рядом с нами возникла мама невесты. Она присмотрелась к нашему водителю, и в её глазах промелькнуло жестокое понимание. Она прикрыла лицо рукой и заголосила — но тихонько, в ладонь. Потом схватила сидящего неподалёку парня, такого же поплывшего, как и Михалыч.

— Ты из какой банки наливал?

— Кому? — заозирался тот спросонья.

— Да вот ему! — она ткнула пальцем в свесившего голову на грудь Михалыча. — Посмотри! Он же лыка не вяжет.

Парень потёр голову и с трудом сфокусировал взгляд.

— Так, а это… Это разве не дядя Вася из пятого дома?..

— Сам ты дядя Вася, скотина ты такая! — замахнулась на него мама невесты. — Он из газеты — вот, с людьми приехал!

— Я не дядя Вася, я дядя Серёжа, — хмельно и благодушно улыбнулся Михалыч, окончательно сползая со стула.

Вокруг уже собрались гости, музыка замолчала.

— И что теперь? — пробормотал кто-то в наступившей тишине. — Что про нас в газете-то напишут? Прослывём на всю область синяками…

Народ озабоченно запереглядывался.

— Да ничего они не напишут, — из толпы родственников жениха выступил вперёд немаленький лоб в потной рубашке, с лицом и загривком как у мясника с рынка.

Набычившись, он направился прямиком к нам с Пашей.

— Слышь, корреспонденты… Только попробуйте там у себя что-нибудь… Мы вас из-под земли… Поняли?

Перегар от него исходил такой, что мухи дохли на лету. Я почувствовал, как внутри сжимается пружина. Но нет, махать здесь кулаками было нельзя. Степанов с напарником от радости в ладоши захлопают, если я с редакционного выезда попаду в милицию за дебош.

Тут наперерез амбалу неожиданно выступил дядя невесты, тот самый моряк. Он только что вернулся с улицы и не видел начала сцены. Но он сразу выбрал правильную сторону — видимо, пообщавшись с нами на крыльце, он проникся к нам с Пашей некоторой симпатией. А этот, набыченный, ему наоборот, не понравился.

Моряк на ходу скинул китель, и на его лице просияла искренняя радость: наконец-то свадьба вошла в правильное русло и начала развиваться по привычному, понятному сценарию.

— Ты чего на людей прёшь, баклан? — зычно осведомился он, вставая на пути «мясника».

Что началось дальше, догадаться нетрудно. Потасовка вышла смачная и масштабная. Участвовали многие — кто-то рвался в бой, другие растаскивали, при деле оказались все.

— Это вы придумали эту чушь с трезвой свадьбой! — визжала какая-то обильно накрашенная тётка. — Из-за вас над нами теперь все смеяться будут!

— Точно, — поддержал её мужской голос. — И главное, сами втихаря хлещут, а нам — лимонад!

После таких обвинений родня жениха пошла стенкой на родню невесты почти в полном составе.

Пользуясь моментом, мы с Пашей подхватили Михалыча под мышки и, как раненого бойца, поволокли к выходу. Вокруг гремело, звенела посуда, что-то кричали официантки. Праздник, что называется, удался.

У самого выхода нам встретились жених с невестой. Они стояли в углу, молодая размазывала тушь по лицу, супруг стоял рядом, грустный и неприкаянный.

— Можно мы с вами? — тихо спросил он, глядя на творящееся позади. — Пожалуйста.

Мы загрузили Михалыча на переднее сиденье. Он достал ключи и стал тыкать ими куда-то в приборную панель. Я отобрал ключи, запрыгнул за руль и завёл УАЗик. Паша и молодые забрались в салон. Молодые втиснулись рядом. Паша посмотрел на меня с удивлением:

— Ванёк, ты что, умеешь водить?

— Умею немного, — ответил я, втыкая передачу. — Дядька в юности научил.

Я не стал уточнять, что в моей «другой» жизни я водил всё, что имеет колёса, на протяжении сорока лет. Доводилось поездить и на УАЗике — это машина простая.

Двигатель взревел, и под доносившиеся из «Юности» звуки мы тронулись в путь.

* * *

Мы ехали по пустоватым вечерним улицам. Паша вцепился в ручку над дверью, но, видя, что у меня всё вроде бы под контролем, понемногу расслабился. А жених с невестой ничего и не заметили, им было не до того.

Молодых мы высадили через десять минут на берегу тихого пруда.

— У родителей тут дача недалеко, — объяснил жених, помогая невесте выйти. — Мы возле воды посидим, в себя придём, потом туда… Спасибо вам.

— Не переживайте, — успокоил их Паша. — Никакой статьи в газете не будет.

— Скажем, что плёнка от жары испортилась, засветилась вся, — поддержал я. — И что материала на текст не набралось, бывает такое.

Они помахали нам вслед. Разбуженный голосами и тряской Михалыч помахал им в ответ. Потом удивлённо воззрился на меня и на дорогу. Решив, видимо, что всё это ему снится, он откинулся на сиденье и захрапел.

Я давил на газ и держал руль. При этом старался не показывать, как же я соскучился по этому процессу. О том, что на дороге могут оказаться работники ГАИ, я не переживал. Водительские права у Нещадова имелись, я видел их дома среди документов. Тогда многие получали права ещё в школьные годы, пол линии ДОСААФ — видать, так сделал и Иван. Ну, накажут, это всё равно не так серьёзно, как попасть в участок за драку. А может, пожурят да и отпустят, как работника прессы. Тем более что все знают: водитель, забывший права дома — самый дисциплинированный.

Трасса была пустая, но я удерживал себя, старался сильно не гнать. Да на УАЗе сильно и не погоняешь. Здесь вообще все ездили медленно, привыкнуть к этому было непросто. Тот же Михалыч, когда в редких случаях разгонялся до 80 км/ч, держал руки на руле с таким видом, как будто он гонщик «Формулы-1». Наблюдать за ним в эти минуты было забавно.

Тут я взглянул в зеркало заднего вида — и заметил, что мой товарищ Павел отчего-то загрустил. Я спросил, что с ним такое.

— Да жаль, Вань… У нас такой материал на руках — а всё равно что пустыми назад едем. Такое ведь никогда в жизни нигде не опубликуешь…

Глядя на дорогу, я усмехнулся.

— Вот об этом ты, брат, не горюй. Пройдёт лет пять, и у тебя статью об этом всём с руками оторвут. Подашь без имен, как фельетон или воспоминания очевидца. В центральной прессе напечатаешь, точно тебе говорю.

«Если тебе тогда вообще будет до статей», — добавил я про себя, глядя, как он недоверчиво чешет подбородок. Стало грустно и тревожно. Вспомнилось, какое время ждёт впереди страну и населяющих её людей.

Впрочем, пять лет — это не так и скоро. Многое ещё успеет случиться.

Мы въехали в Симферополь и покатили по улице Киевской, которая протянулась через весь город. Далеко впереди возвышалась освещённая заходящим солнцем гора Чатырдаг. Улицы казались непривычно пустыми и притихшими. Машин почти не было, а редкие троллейбусы ползли, протягивая свои троллеи к проводам. Иногда там что-то сверкало, и это напоминало фотовспышку.

Я свернул в частный сектор в районе автовокзала. Здесь, в лабиринте узких улочек и невысоких заборов, и жил наш Михалыч. Я запомнил это место, мы завозили сюда яблоки, которыми нас угостили в бахчисарайском совхозе.

У дома с заросшей диким виноградом стеной я затормозил. На шум из калитки показалась супруга нашего водителя. Женщина он была крупная и решительная, в цветастом халате. Лицо, вначале имело встревоженное выражение, но скоро оно поменялось на другое, не сулящее Михалычу ничего хорошего.

Увидев, в каком состоянии Паша и я выгружаем её мужа из кабины, она на мгновение лишилась дара речи. Михалыч честно пытался держаться молодцом, но ноги его не слушались. К тому же он зачем-то всё порывался что-то сказать. Увы, из горла его вырвалось нечто, хоть и добродушное, но совсем нечленораздельное.

— Это где ж можно было вот так… — только и смогла выдохнуть жена Михалыча, а дальше слова у неё закончились.

— Ты не п-поверишь, — неожиданно заговорил наш водитель, на секунду обретая силы и дар речи, — уп-потреблял исключительно комп-пот…

Это было чистая правда. Но бывает такая правда, у которой нет ни малейших шансов быть принятой всерьёз.

— Это тебя с компота так уконтропупило? — недобро прищурилась Михалычева супруга, упирая руки в бока. — Иди уже в дом, не позорь меня перед соседями, ирод.

Мы с Пашей попытались вставить слово, оправдать нашего коллегу.

— Не ругайте его, — сказал я. — Он и правда не виноват. Пострадал при выполнении особо важного редакционного задания.

Жена Михалыча перевела на нас сердитый взгляд.

— Пострадал? А вы двое чего тогда такие… не пострадавшие?

— Так это ваш муж нас спас, — проникновенно сказал Паша, блестя очками. — Можно сказать, прикрыл собой. Если бы не его самоотверженность, мы бы сейчас тут не стояли.

Женщина в цветастом халате махнула на нас рукой, подхватила Михалыча и потащила вглубь двора. Подождав, пока они скроются в доме, я открыл ворота и загнал машину во двор — пусть уже завтра Михалыч сам разбирается. Задвинув воротные створки, мы с Пашей устало побрели к остановке, где скоро разъехались по домам.

Дома, скинув сандалии и умывшись, я включил телевизор. Давно этого не делал, а тут вдруг потянуло. Может, захотелось чем-то перебить тишину пустой квартиры. По первой программе как раз заканчивалась программа «Время». После новостей спорта под знакомую мелодию пошёл прогноз погоды. В Крыму диктор пообещала очередную волну жары.

В 21.40 начался художественный фильм — лирическая драма «Прежде, чем расстаться», с Фатеевой и Караченцовым. Они что-то обсуждали в залах аэропорта, где за окнами всё завалило снегом. Контраст между заснеженным севером в телевизоре и душной симферопольской ночью подействовал неожиданно — усыпляюще. Из последних сил я дополз выдернуть шнур из розетки, а потом завалился обратно на диван и задрых, как сурок.

* * *

Утро было прозрачным и свежим, улицы ещё не успели раскалиться. Дороги и тротуары пустовали — суббота. Я направлялся в район улицы Гагарина, что недалеко от ж/д вокзала. Туда, где обитала сейчас ушедшая вместе с сыном жить к маме жена Нещадова, Наталья.

Поднявшись по скрипучим ступеням на второй этаж, я надавил на кнопку звонка. За дверью раздались переливчатые птичьи трели.

Открыла мама Натальи. Увидев меня, она на секунду растерялась. Бывшая тёща не знала, приглашать меня в свою квартиру или делать этого не стоит. Ну, после того, что наворотил в этой семье прежний Нещадов, такое отношение было вполне понятным.

— Доброе утро, Зинаида Егоровна, — кивнул я. — Позовите, пожалуйста, Наташу.

— Здравствуй, Иван… — тёща неопределённо пожала плечами и скрылась за дверью. Саму дверь, впрочем, захлопывать не стала, только чуть прикрыла.

Почти тут же появилась Наталья. Она накинула на плечи лёгкую кофту, и мы молча спустились во двор. Солнце уже начинало припекать, высушивая росу на придорожных кустах. Мы прошли через двор и свернули к соседней двухэтажке, пристроившись на скамейке под старой акацией. Рядом, в песочнице, валялся игрушечный грузовик, его охраняла пара пластмассовых ковбойцев. Из открытого окна на втором этаже доносилось бодрое звучание телевизора.

Я сел чуть поодаль, и до меня донёсся исходивший от Натальи запах. Тонкий аромат цветочного мыла и вкусный, уютный запах домашних пирожков. Всё это ударило по рецепторам, пробуждая в памяти Нещадова жгучую нежность, которую я теперь ощущал как свою собственную. А может, она и была уже моей собственной, не заёмной.

— Кстати, спасибо за кран, — негромко сказала Наташа, глядя на свои колени. — Пришёл слесарь, всё быстро сделал, ни копейки не взял. Я так удивилась, обычно неделями не дождёшься. А он, уходя, объяснил, что всему причиной — какой-то человек из газеты.

На её губах промелькнула тень улыбки.

— Да, зашёл к ним, напомнил о правилах социалистического обслуживания населения, — я буднично отмахнулся: ничего, мол, особенного.

Наталья подняла на меня взгляд, и я заметил в её глазах знакомое уже выражение. Я ловил его и в нашу прошлую встречу. Смесь настороженности и любопытства. Она смотрела на меня так, словно не узнавала. Да, женщину не проведёшь — произошедшую с Нещадовым перемену она определённо почувствовала.

Я достал из нагрудного кармана рубашки путёвку и протянул ей. Глянцевая обложка с видом Алупки блеснула на солнце.

— Вот, возьми, это тебе. На работе досталась, повезло. Это путёвка в санаторий, на Южный берег. Съездишь, отдохнёшь.

Наталья посмотрела на протянутую ей книжечку. Но руку к ней не протянула. Вместо этого начала поправлять кофту на плечах, пряча ладони.

— Не надо, Ваня… Не стоит. Это… — она замолчала, подбирая слова. — Мы же решили всё, там зачем… Нет, я не возьму.

Понятно, старые обиды никуда не делись. Что ж, я и не ждал, что этот неожиданный подарок сразу разрушит так долго возводимую броню.

— Едь лучше сам, — сказала она уже куда более уверенным тоном. — Тебе дали, ты езжай.

К такому повороту разговора я был готов, и ответ у меня имелся.

— Тут видишь ли какое дело, — я позволил себе лёгкую, почти незаметную ухмылку. — Путёвка эта — с поселением в женское крыло санатория. Меня туда просто не пустят. Это всё равно что в женскую баню ломиться.

Хитрость была незатейливой, но я рассчитывал, что она сработает. Поди проверь, что это за заведение и какие там порядки.

Наталья нахмурилась, во взгляде появилось сомнение. Она снова посмотрела на меня, пытаясь понять — шучу я или говорю серьёзно.

— Зачем же ты её брал тогда, если это женская?

Мимо нас проехала девочка на «Салюте». Чистенький велик так и сверкал, пуская во все стороны солнечных зайцев.

— Ну, как зачем, — усмехнулся я. — Дают — бери. Их на всех семейных разыгрывали, по-честному. Одну я выиграл, не отказываться же.

Слово о семейных прозвучало, повиснув на мгновение в воздухе, как бы отдельно от других слов. Наталья, как мне показалось, тоже это почувствовала. Выходило, что я продолжал принадлежать к семейным людям. И она не стала с этим спорить.

Она не спорила с тем, к какому статусу я себя причислял, но и путёвку брать не спешила. Вместо этого её пальцы перебирали тонкую цепочку на шее.

— Слушай, ну давай уже бери, — проговорил я, начиная терять терпение. — Что мне её, назад теперь нести? Не хочешь ехать сама, Зинаиде Егоровне отдай, пусть отдохнёт недельку.

— Она в прошлом месяце уже в Коктебель ездила, — отмела этот вариант Наталья и тут же вскинула брови: — Подожди, так это на целую неделю? Тогда точно не возьму. Я думала, дня два-три… Кто меня с работы отпустит? У нас в цеху сейчас завал, план горит. А отпуск у меня ещё не скоро.

Было заметно, что говорит она это не с огорчением. Наоборот, с радостью и облегчением: разрешилась проблема, не надо ни соглашаться, ни отказывать без причины — обижать меня она всё-таки не хотела. А вот обоснованный отказ — это другое дело.

Но не тут-то было. Мой решительный настрой и мою расчётливость нещадовская жена явно недооценивала.

— Отпустят, отпустят тебя, — усмехнулся я, лучезарно глядя ей в глаза. — Уже, считай, отпустили. Я вчера заезжал на фабрику, переговорил с твоей Антониной Сергеевной. Она женщина понимающая, дала добро. На неделю тебя подменят. Сказала, что ценного работника надо беречь.

Наталья удивлённо замерла, помолчала. Такого она явно не ожидала.

— Ты приходил туда, к нам… Вот ты даёшь!.. — она неожиданно рассмеялась.

Это её окончательно обезоружило. Мало того — в её голосе сквозило не только удивление, но и некоторое уважение. Я порадовался, что догадался устроить всё именно так. Это был поступок мужчины, который берет ответственность на себя, не спрашивая разрешения. Этот раунд был за мной.

— Заезжал по пути в редакцию, — пожал я плечами. — Так что бери, и хватит уже раздумывать.

Наталья медленно протянула руку и взяла путёвку. Она выглядела сейчас такой беззащитной и растерянной, что мне захотелось придвинуться и обнять её. Но я сдержался — спешить было не нужно.

— Спасибо, — качнула она головой, — что тут ещё можно сказать… Как-то странно всё у нас складывается…

— Не знаю, — сказал я. — По-моему, как раз сейчас всё складывается нормально.

Она поднялась, всё ещё поглядывая на меня.

— Я пойду.

— Пока, — сказал я. — И позови, пожалуйста, Игоря. За ним я тоже соскучился.

Наталья кивнула, всё ещё пребывая в оцепенении от напора событий. В этом её жесте мне увиделось что-то от той Наташи, в которую когда-то влюбился молодой Нещадов. Она быстро, почти бегом, направилась к своему подъезду. Я остался на скамейке, провожая её взглядом.

Кажется, всё идёт как надо, подумал я — и тут же незаметно постучал по скамеечному дереву костяшками пальцев.

* * *

Я попросил Наташу позвать Игоря, но это оказалось излишним — сын уже бежал ко мне из палисадника соседнего дома. Видимо, услышал, как я пришёл, и уже давно следил за нами из укрытия. Я и не думал его за это осуждать.

Когда он оказался рядом, я поднялся со скамейки и протянул ему руку. Мы обменялись крепким рукопожатием — ладонь у него была твёрдой, по-мужски сухой.

Пока он бежал ко мне, мои мысли вертелись в тревожном направлении. Не могу сказать, что думал об этом днями напролёт, но нет-нет да и вспоминал. Речь о тех злосчастных рациях, которые я, поддавшись порыву, ему притащил. Эти коротковолновые «игрушки» здесь, в 1985 году, могли стать если не прямым билетом на допрос к «смежникам» Степанова, то принести неприятности уж точно. Стоило кому-то из взрослых их увидеть, и…

Тут я вспомнил: я ведь пообещал парню найти зарядное устройство, тот самый «стакан»… А потом и думать об этом забыл. Да, дел у меня хватало, но разве это оправдание?

Поздоровавшись как взрослые, мы дружно уселись на скамейку. Игорь был явно рад меня видеть. Но в то же время в уголках его глаз застыла какая-то совсем невесёлая мысль. Пальцы теребили край майки.

Он собирался что-то сообщить, но всё не решался.

— Пап, тут такое дело… — со вздохом начал Игорь, уставив взгляд в землю.