— Здорово, Нещадов, — Степанов осклабился, и в его взгляде не было ни капли дружелюбия.

— И тебе не хворать, — ответил я, с удовлетворением ощутив, что голос прозвучал уверенно и ровно.

Я отметил про себя: в этот раз Степанов пришёл не с тем молодым лейтенантиком, а с кем-то позубастее. Его коллега разглядывал меня со спокойным интересом, словно экспонат из комнаты для хранения вещдоков.

— Пройдёмся, — предложил Степанов. — Нам, кажется, по пути.

— Это вряд ли, — сказал я.

— Как знать, как знать, — усмехнулся Степанов, о чём-то переглянувшись со своим напарником, и мне это совсем не понравилось.

Мы двинулись по улице Горького, потом повернули на Пушкина и пошагали в сторону почтамта.

— Что, Степанов, — я первым пошёл в атаку, — отыскал что-то интересное в отчётах из фотолаборатории? Раскрыл хищения социалистической собственности на крупные суммы и пришёл разоблачать подпольного миллионера? Мне уже можно начинать сушить сухари?

Степанов прищурился. Его взгляд стал ироничным, но добрее точно не стал.

— В лаборатории вашей всё более-менее. Мелкие нарушения есть, но я, ты же знаешь, с редакцией дружу, на такую чепуху глаза закрою. Пока что. Но вот беда: всплыло дело посерьёзнее. Нам тут стало известно о попытке идеологической диверсии. Помнишь ту фотографию, которую ты едва не просунул в номер? Это, конечно, не наш профиль, но в наше непростое время каждый сотрудник органов должен быть бдительным.

Он сделал паузу — наверное, давая мне прочувствовать вес слов «идеологическая диверсия».

— Мы решили изучить твою персону попристальнее. И, представь себе, выясняются интересные вещи. Ты, оказывается, кроме основной зарплаты, неплохо получаешь в центральных изданиях. Это мы, конечно, проверим — законно ли там всё, нет ли каких нарушений. А ещё ты повадился часто куда-то уезжать. Отгулы берёшь, начальству говоришь про больную мать… Мы проверили: а к матери ты не заезжал. Куда же ты ездишь, а, Иван Нещадов?

Коллега Степанова кивнул. На меня он как будто и не смотрел, но у меня было ощущение, словно он не сводит с меня глаз.

— Мы тут проявили инициативу, — продолжал Степанов, явно наслаждаясь моментом. — Решили узнать, как ты характеризуешься по месту жительства. И надо же, какое совпадение! У участкового в папке лежит на тебя письмо от… скажем так, бдительного гражданина. Этому гражданину ты кажешься личностью крайне подозрительной. Якшаешься со спекулянтами, хранишь дома средства связи, и даже — акваланги!.. Участковый — парень простой, решил, что это обычная соседская склока в коммуналке, хода делу не дал. Но мы-то смотрим на картину в целом…

Он говорил, а я чувствовал, как внутри у меня всё твердеет от холода. Круто они за меня взялись, ничего не скажешь. Кто накатал на меня писульку участковому, я догадался сразу. Кузьмич. Не зря старый дурень всё зыркал из-за своей двери. Шерлок Холмс хренов.

Степанов вдруг коротко рассмеялся.

— Так чей ты шпион, Нещадов? Американский, английский, турецкий? А может… — он выразительно пририсовал себе пальцем нос на два размера больше, — может, ты агент службы Моссад?

Его спутник выдавил сухую усмешку. А мне было не до смеха. Про шпионаж, понятно, это они для острастки, сами в это не верят. Но если они возьмут меня «под колпак», начнут проверять каждый шаг, каждую поездку… Как я тогда смогу выполнять свою миссию?

— Шутки шутками, Ваня, — Степанов вдруг резко посерьёзнел. — Но мы ведь можем передать эти материалы «смежникам». А в Комитете ребята без чувства юмора, они с тобой шутить не будут. Там ты можешь и сам не заметить, как в чём-нибудь признаешься.

Коллега тронул Степанова за локоть, и тот, ещё раз ухмыльнувшись, замолчал.

На последние его слова я внутренне усмехнулся. Ага, передашь ты что-нибудь в КГБ, как же. Да за одну эту мысль тебя твои же начальники живьём съедят — межведомственную вражду никто не отменял. Сошлют тебя за это участковым в какую-нибудь степную дыру между Джанкоем и Армянском. Или в деревню на берегу «гнилого моря» Сиваш.

— Что ты от меня хочешь, Степанов? — прямо спросил я, решив закончить этот цирк.

— О, вот это правильная постановка вопроса! — Степанов довольно шевельнул плечами.

Тут в разговор неожиданно вступил его спутник. Он шагнул ближе и заговорил — вкрадчиво, издалека. Начал о соблюдении законности, о нечистоплотных людях, которые пробрались во все сферы, включая прессу, но, конечно, не только и не столько туда.

— Вы ведь, Иван Сергеевич, как действующий фотокорреспондент, бываете на многих крупных хозяйственных объектах, — голос коллеги был ровным и монотонным, как передача на радио. — Видите многое. В том числе то, что в репортажи не попадает. Не попадает — по разным причинам… Понимаете, о чём я?

Как уж тут не понять, усмехнулся я про себя. Ай да Степанов. Вот что он задумал. Решил превратить своего амурного соперника, которым он меня считал, в штатного стукача, в свою карманную крысу. Ловкий парень, а так с виду и не скажешь.

Предполагалось, что сливать компромат я буду не только на директоров заводов, снабженцев и прочих интересующих ОБХСС персонажей, но и на своих коллег. Об этом Степанов при случае рассчитывал поделиться с Маргаритой. Тем самым полностью обнулив меня в её глазах.

Что мне делать? Сказать ему, чтобы забирал Марго себе и не парил мне мозги, что мне она совсем не нужна? Так не пойдёт. Во-первых, игра уже вышла за первоначальные рамки, и коллега Степанова топчется здесь не просто так, он ни о какой Маргарите и знать не знает. Да и сам Степанов сделает вид, что не понимает, что это я такое говорю. А во-вторых… Во-вторых, сказать так, значит проявить перед Степановым слабость, именно так он это и расценит. А такие люди понимают только силу.

Да, тут надо хорошо подумать.

Степанов и его напарник замерли, выжидающе глядя на меня.

— Я подумаю, — ответил я, глядя поверх их голов. Ответил совершенно честно. Только думать я, конечно, собирался не над их предложением.

— Думай, Ваня, — Степанов похлопал меня по плечу, и я едва сдержался, чтобы не отбросить его руку. — Только думай не очень долго. Время сейчас, сам видишь, какое… стремительное.

— Это точно, — согласился его товарищ. — А вы, когда будете думать, держите в уме такое соображение. Если вы решите с нами, так сказать, дружить, то и мы, при случае, сможем вам чем-нибудь пособить. Но это работает и в обратную сторону. С нами лучше дружить, чем наоборот.

Они развернулись и пошли к своей машине, а я остался стоять на тротуаре. Простояв там с полминуты, я сбросил с себя оцепенение и отправился дальше своей дорогой.

* * *

С утра в пятницу перед работой я съездил на улицу Севастопольскую. Выпрыгнул из троллейбуса на нужной остановке и поспешил, обгоняя прохожих, по тротуару. В одну сторону вместе со мной шагали почти исключительно женщины. А всё потому, что я двигался в направлении трикотажной фабрики имени 50-летия Октября.

На проходной было людно: пересменка. Отработавшие ночную смену проплывали навстречу, уставшие, но по большей части весёлые. Я предъявил удостоверение вахтёрше, строгой женщине с собранными в пучок волосами, и прошёл вглубь территории.

Фабрика оказалась немаленькой. Я знал, какой именно цех мне нужен, и всё равно пришлось два раза спрашивать дорогу. Наконец я отыскал нужные двери. Прошёл по цеху, вдоль ряда вязальных машин. Механизмы мерно работали, выстукивая свой ритм и выдавая метры трикотажного полотна. В носу защекотало от плотного запаха шерстяной пыли.

Кабинет начальницы цеха находился на втором этаже, в середине длинного коридора, уставленного рулонами готовой продукции. На двери висела табличка: «Антонина Сергеевна Терентьева».

Внутри было прохладно и после самого цеха непривычно тихо. На столе стоял телефон, рядом лежали папки и бумаги с какими-то графиками. В углу, на тумбочке, примостился сифон с газировкой. Сама Антонина Сергеевна, женщина не старше сорока, в строгом синем платье и с внимательным взглядом, жестом пригласила меня садиться.

Услышав мою фамилию, собеседница заметно нахмурилась. Это меня не обескуражило, примерно такой реакции я и ожидал. Просто под началом этой женщины работала Наталья, супруга Нещадова.

Наш разговор длился недолго. Я изложил свою просьбу — спокойно и уверенно, глядя ей в глаза. Пока говорил, чувствовал, как за её профессиональной броней сначала просыпается обычное женское любопытство. А затем и некое безотчётное расположение. Не знаю, смог бы прежний Нещадов убедить эту женщину помочь ему. У меня получилось. И этот успех был для меня очень ценен.

Когда я закончил, она долго молчала, постукивая по столу корпусом трёхцветной ручки, а потом едва заметно улыбнулась.

— Хорошо, Иван… Сергеевич… — она на секунду запнулась, подбирая слова. — Я хорошо вас поняла. Я не против того, о чём вы говорите. Администрация цеха готова пойти вам навстречу.

Я поднялся, поблагодарил и направился к выходу. Уже у самой двери я услышал её негромкий, почти случайный вздох:

— Надо же… Повезло Наталье.

Я не обернулся, лишь слегка приподнял на прощание руку. Наталье со мной повезло? Не знаю. Но сделаю всё, чтобы так оно и получилось.

Спускаясь по лестнице, я вдруг увидел её. Наталья шла по главному коридору, что-то оживлённо обсуждая с напарницей. Я притормозил и встал за колонной. Мне не хотелось, чтобы она видела меня здесь — сейчас это было не нужно.

Я смотрел на неё из своего укрытия. На её лицо, на то, как она поправляет выбившуюся прядь волос, на её фигуру, которая в резком свете цеховых ламп казалась прозрачной и хрупкой. И я почувствовал… Не знаю, может, в этот момент мой «новый» взгляд наложился на глубокие, дремавшие в теле чувства Нещадова. Но эффект вышел сильным. Я вдруг понял, что не просто сочувствую этой женщине или ощущаю перед ней симпатию вперемешку с долгом. Я влюблён в неё — мощно и бесповоротно, до боли в груди.

Это осознание добавило мне решимости. Я всё делаю правильно. Я верну эту женщину себе, чего бы мне это не стоило.

Наталья и её напарница скрылись в воротах склада. Я быстро вышел из цеха и поспешил к проходной. Перебежав дорогу у остановки, я запрыгнул в подъехавший троллейбус и направился в редакцию.

* * *

На работу я почти не опоздал.

Планёрка прошла так же, как это обычно и бывало. Там стало известно, куда мы с Пашей поедем на этот раз. Ехать нам пришлось в город Джанкой. Там намечалось удивительное событие — безалкогольная свадьба. И редакция поручила нам сделать об этом репортаж.

В Джанкое стояла жара. Столовая «Юность», где проходило событие, располагалась недалеко от центра города. И всё равно здесь был слышен глухой рокот проходящих железнодорожных составов. Просто в Джанкое, наверное, он слышен в любой городской точке.

Наш УАЗик затормозил у входа как раз в тот момент, когда гости заходили внутрь. Я сразу вскинул фотоаппарат, ловя кадры: нарядные платья, строгие костюмы, дежурные улыбки. Увидев нас, хозяева рванули навстречу, осыпая гостеприимством, и потащили в зал, за столы.

Внутри всё было как положено: белые скатерти, бумажные салфетки веерами, чистый и блестящий пол. По стенам висели плакаты, бодро напоминающие о том, что трезвость не далёкая цель и мечта, а норма жизни. Сегодня здесь сочетались дочь горкомовского чиновника и сын работников торговли. Союз этот, видимо, можно было назвать стратегическим.

Когда рассаживались, какой-то седой мужик в расстёгнутом пиджаке вдруг узнал нашего Михалыча.

— О, какие люди! — закричал он, перекрывая музыку и людской гомон. — Давай-ка, иди сюда! Мы ж с ним в автоколонне десять лет бок о бок. Ребята, забираю его к нам.

Михалыч, не особо сопротивляясь, исчез в глубине зала, а нас с Пашей усадили на «козырные» места, поближе к президиуму. Народу было полно, но в воздухе висела какая-то зажатость. Все косились на высокого усача, начальника из горкома, который сидел во главе стола с видом человека, несущего на своих плечах судьбы мира.

Первый тост за счастье молодых он провозгласил стоя. В его бокале плескался бледно-жёлтый лимонад.

— Да, непривычно, — пророкотав он, осушив напиток. — Но жить мы теперь будем по-новому, товарищи. На личном примере докажем…

Он минут пять продолжал в том же духе, рассуждая об установках партии, решительной борьбе с пьянством и подобных вещах.

После второго тоста — за здоровье родителей — начальник извинился, сославшись на неотложные дела, и откланялся. Едва дверь за ним закрылась, зал заметно выдохнул. А потом опасливые взгляды переместились на нас с Пашей — пресса ведь, кто его знает, чего от нас ожидать.

Отец невесты, заметив, что мы начали посматривать на часы, зашептал что-то на ухо тамаде. Та, статная женщина в алом платье, тут же подплыла к нам.

— Уважьте хозяев, голубчики, посидите ещё! А то ведь люди как подумают? Начальник ушёл, прессу выставили и давай из-под полы самогонку хлебать. Нехорошо выйдет, — сказал она то ли в шутку, то ли всерьёз.

Мы пожали плечами. Отец невесты кивнул, проговорил серьёзным тоном:

— Тут всё по-честному, ребята. Личный пример — дело святое.

Мама невесты тут же окружила нас заботой и принялась подкладывать в тарелки заливное и буженину. Праздник продолжался. Гости говорили тосты, заканчивая их, как водится, возгласом «горько!». Жених с невестой раз за разом смущённо целовались и терпеливо ждали, когда же это всё наконец закончится.

Когда мы с Пашей намылились уходить, у нас снова не получилось.

— Сейчас подадут горячее, — ласково удержала нас мама невесты.

Мы заверили её, что собирались только выйти на крыльцо, перекурить.

На улице кроме нас топтались другие гости.

— Не праздник, а недоразумение, — проворчал кряжистый моряк в кителе, дядя невесты. — Нет, чтобы нормально, по-людски…

Я промолчал, но был с ним солидарен. Тут же к нам прилепилась девица с фотоаппаратом ФЭД на шее — сестра жениха. Глаза её подозрительно блестели. Я предпочёл списать этот блеск на веселье и праздничный настрой.

— А вы знаете, — залепетала она, придвигаясь ко мне почти вплотную, — Фаина Раневская говорила, что есть только два настоящих извращения: хоккей на траве и балет на льду. Дожила бы старушка до нашего времени, узнала бы про третье — безалкогольную свадьбу.

Что сказать, я был согласен и с ней тоже. Но тут она попыталась игриво поправить мне воротник — тогда я вежливо, но твёрдо дал понять, что флирт, даже с коллегой по фотографическом у делу, меня не интересует. Мне было интереснее пообщаться с моряком, поговорить о жизни.

Вернувшись в зал, я почувствовал, что атмосфера изменилась. За столом, где сидел Михалыч, было подозрительно весело. В стаканах гостей там по-прежнему плескался компот, но у выступающих начали странно заплетаться языки.

— Жарко сегодня, разморило людей, — засуетилась мама невесты, когда один из гостей, встав для поздравления, покачнулся и едва не снёс локтем вазу с фруктами. Его вовремя подхватили под руки соседи.

Я кивнул: ну жара так жара. Когда тамада вытащила всех танцевать, последние сомнения отпали. Трезвые люди так не пляшут, слишком много было в движениях размашистости и энтузиазма. Я спрятал свой «Зенит» в чехол, рассудив, что больше сегодня он мне не понадобится.

В этот момент за дальним столом произошёл казус. Кто-то неловко опрокинул трёхлитровую банку с маринованными помидорами. Лужа из рассола, растекаясь по скатерти, стремительно достигла горящей свечи. В ту же секунду над столом полыхнула яркая, неоново-синяя вспышка.

Повисшую тишину разорвал голос тамады:

— Оп-па! — зычно выкрикнула эта находчивая женщина, первой придя в себя. — Это огонь любви, товарищи! Химический фокус в честь молодых!

Люди за столами неуверенно захлопали в ладоши.

— Горько! — нашёлся кто-то.

Новобрачные обречённо поднялись, переключая внимание на себя. Мама невесты, сидевшая неподалёку, растерянно взглянула на нас с Пашей.

— Ничего удивительного, обычное дело, — Паша пришёл к ней на помощь и невозмутимо поправил очки. — Это сероводород. В джанкойской почве его много, даже в овощах вот накопилось.

— Точно, — подтвердил я. — Да ещё на такой-то жаре. Вот и сдетонировало.

Мама невесты посмотрела на нас подозрительно, но тут её кто-то окликнул с кухни, и она, запричитав, побежала туда.

Мы с Пашей переглянулись. Нам обоим было ясно: уезжать отсюда нужно было ещё полчаса назад. Сами виноваты, остались ждать «горячего». Так и до пьяной драки на этой безалкогольной свадьбе можно досидеться.

Тогда я ещё не представлял, насколько это была пророческая мысль.