Паша осторожно взял баночку, повертел её в руках и опасливо принюхался.

— Это мёд, — пояснил старик.

Память Нещадова тут же подкинула картинку. Этот дедок был в редакции частым гостем, даже более регулярным, чем курьер из обкома. Звали его Фёдор, фамилия — Дварджи. Он появлялся в отделе писем, возникал на пороге, коренастый и широкий, возвещая гулким басом:

— Дварджи Фёдор! Не забыли ещё меня?

Кто он был по национальности — загадка. В его чертах угадывался и крымский татарин или караим, и грек, а может, там была намешана добрая половина народов Причерноморья. Он был из той породы неугомонных пенсионеров, что тащат в газету всё подряд: от жалоб на соседа-самогонщика до «сенсаций» мирового масштаба. В редакции его за глаза называли Дважды-Фёдор — кто-то брякнул однажды, и прозвище это моментально прижилось. Может, потому что он заявлялся минимум дважды в месяц, как часы.

Его считали безобидным чудаком, но Ирина всегда относилась к нему с долей серьёзности.

— Это мёд, — настойчиво повторил старик, поглядывая на нас с Пашей. — Настоящий мёд, только вот такой, синий… почему-то. У моего товарища Леонида в Дубках пасека. И вот с недавнего времени пчёлы вместо обычного нормального мёда делают вот это. Человек за голову хватается, не знает, что и думать. Помогите разобраться, товарищи журналисты.

Мы обступили банку. Продукт действительно пах мёдом — густо, цветочно, но сквозь этот аромат пробивалась какая-то резкая, почти парфюмерная нотка. Попробовать это «синее чудо» на вкус никто не решился.

Ирина отозвала нас с Пашей в коридор, и мы сгрудились за кадкой с пыльным фикусом.

— Ребята, надо бы съездить, — тихо сказала Ирка. — Фёдор хоть и со странностями, но пустую ерунду редко приносит. И материалы его часто в толковые статьи выливаются, если за ниточку потянуть. Раз он говорит, значит, там на пасеке действительно что-то не так.

Паша глянул на часы.

— Где, он сказал, эта пасека, в Дубках? Так это как раз недалеко от пивзавода. Заехать-то можно, только бы у пивников нас долго не задержали. Там пока все сорта лимонада не перепробуешь, не отпустят.

Ирка вздохнула и посмотрела на дверь своего отдела, где переминался с ноги на ногу Дважды-Фёдор. Я вспомнил вчерашний жребий и удачу с путёвкой — если бы Ирина меня не вызвала, ничего бы я не получил. Да и вообще, она была надёжным товарищем Нещадова, то есть моим товарищем.

— Слушай, Паш, давай так, — предложил я. — Тебя завезём на завод, ты начнёшь там свои репортёрские дела, интервью и прочее… А меня Михалыч забросит в Дубки. Вместе с Фёдором. Я там быстро всё разведаю, разберусь — и сразу к тебе на завод. Успею отснять кадры для твоей статьи, долго ли умеючи.

Паша секунду подумал и кивнул. Ирка благодарно улыбнулась. На том и порешили.

Ехали вчетвером, кроме Михалыча в редакционном УАЗике сидели я на переднем сиденье и Паша с Фёдором сзади. За окном плыло жаркое крымское марево, асфальт дрожал и плавился — и это в десять часов утра. Я думал о том, что старик, наверное, просто подсыпал в мёд синьки или какого-нибудь пищевого красителя. И теперь вот едет повидать старого друга за счёт доверчивых газетчиков.

— А правда, — спросил вдруг Паша нашего гостя, — что вы недавно целую воровскую банду разоблачили?

Старик взглянул на него и отмахнулся широкой ладонью:

— Да чего там я… Это наша доблестная милиция поработала.

— Не, ну то понятно, что милиция, — не отставал корреспондент. — Вы про свою роль расскажите.

Дважды-Фёдор попытался отнекиваться, но Паша продолжал наседать. Старик вздохнул и заговорил — неохотно и коротко. Оказалось, где-то на окраине Симферополя он искал древний подземный ход, о котором вычитал в какой-то краеведческой брошюре. Ход он не нашёл, зато наткнулся на старинный купеческий «ледник» — глубокий подвал, где раньше хранили глыбы льда. В наши дни вместо льда подвал оказался забит ворованным продовольственным дефицитом: чёрная и красная икра, импортные консервы, сыры, сервелаты и копчёные балыки. Воры тоже обнаружили погреб — и использовали как перевалочный склад.

Я слушал и размышлял, так ли на самом деле прост этот Дважды-Фёдор, как все о нём думают.

— А товарищ мой, Леонид, — продолжал старик, меняя тему, — он уже совсем голову потерял. Предполагает, не инопланетяне ли это запрограммировали его пчёл на сбор неизвестного науке продукта. И смех, и грех…

По лицу Фёдора было непонятно — шутит он или с другом его действительно всё тревожно. А версии с космическими пришельцами и летающими тарелками, подумалось мне, придутся ко двору годика через три-четыре. Тогда все газеты и журналы бросятся писать на эту тему, словно с цепи сорвавшись.

Мы высадили Пашу у ворот завода «Крым». Сами поехали дальше и через какое-то время свернули на просёлок. Машина пошла тяжелее, поднимая вокруг себя облака густой серой пыли. Пыль тянулась вслед за нами и долго не оседала. Наконец за очередным изгибом дороги среди кустарников показались ряды выкрашенных в яркие цвета ульев. Мы приехали.

* * *

Солнце палило жестоко. Я достал и нахлобучил на голову белую панаму. Помню, как увидел её на вешалке в прихожей в свой первый день здесь. Тогда я даже не прикоснулся к ней, решив, что это чисто пляжный атрибут. Но Крым быстро научил меня: здесь панама — не украшение, а рабочая амуниция, без которой мозги спекутся раньше, чем успеешь сделать первый кадр.

Фёдор тем временем представил нас хозяину пасеки. Леонид оказался похожим на Льва Толстого окладистым бородатым дедом, только в очках. Он приветствовал нас, и в глазах его плескалась глубокая растерянность.

— Всё было справно, — рассказывал он, водя нас между ульями. — А неделю назад началось… Вместо мёда мои пчёлы стали таскать вот это… космическое вещество… — Он нервно хохотнул и поправил очки.

Мы подошли к одному из ульев. Я присмотрелся. Картина была фантастическая: у летков кружились пчёлы, чьи брюшки отчётливо отливали странным, ядовито-синим цветом. Леонид достал одну рамку — соты были заполнены густой субстанцией цвета глубокого индиго. Никакой фальсификацией тут не пахло, загадка была вполне осязаемой и материальной.

Михалыч и Фёдор стояли рядом, заворожённо глядя на синие соты.

— И где пчёлы обычно собирают нектар? — спросил я, глядя на колышущееся море травы вокруг.

— Да вот же поля, — Леонид обвёл рукой горизонт. — Там клевер, там дальше гречиха. Исконно пчелиные места.

Я подумал и решился. Макнул палец в синюю гущу и осторожно попробовал. На вкус это был обычный цветочный мёд, но с отчётливым химическим привкусом. Привкус был знакомым, в голове мучительно вертелась отгадка, но память пока не давала чёткого ответа. Однако у меня уже начала оформляться некоторая идея.

— А далеко пчёлы вообще могут летать? — спросил я.

— Да по-разному, — ответил Леонид. — Если особи молодые и сильные, им километров пять как раз плюнуть. Если нужно, то и на десять улетят.

Я отошёл к краю пасеки, вглядываясь в траву. Пчёлы сновали повсюду, и отследить их маршруты в этом хаосе было невозможно.

— А машины тут не ездили неделю-другую назад? — я повернулся к пасечнику. — Грузовики, может?

Леонид пожал плечами. Я понял, что вопрос мой имеет мало смысла: видел старик плохо, слышал тоже не очень. Он мог пропустить даже танковую колонну, пройди она здесь, рядом с ближней лесополосой.

Поразмыслив, я вышел к грунтовке, по которой мы приехали. Прошёлся метров двести в сторону шоссе, внимательно глядя под ноги. И нашёл. Трава у края дороги была характерно смята — кто-то сворачивал в поле на тяжёлом грузовике. Возможно, это было то, что надо.

— Михалыч, заводи! — крикнул я. — Давай проедемся немного вдоль балки.

Михалыч для порядка поворчал про топливо и его расход, но в его глазах тоже горел огонёк азарта. Мы поехали по следу. Трава уже успела подняться, но примятый ковыль всё ещё указывал путь. Пару раз мне приходилось выходить и проверять направление.

Наконец мы нашли. В небольшом овраге, скрытом за кустами кустарника, названия которого я не знал, мы обнаружили «место посадки пришельцев». Только вместо «летающей тарелки» там лежало несколько металлических бочек. Их целостность была нарушена, бочки дали течь, и из щелей на жаре медленно вытекал густой, ядовито-синий сироп.

Я подошёл ближе и принюхался. Вот оно. Мне вспомнился этот старый, давно не слышанный запах. Теперь я понял также, что у того синего мёда был за вкус.

— Это концентрат для лимонада «Тархун», — сказал я, оборачиваясь к подошедшему Михалычу.

Всё встало на свои места. Какие-то бестолочи (я догадывался об их отраслевой принадлежности) вывезли сюда партию бракованного сиропа и просто выбросили в овраг. А пчёлы, как существа практичные, решили, что это отличная альтернатива нектару. Зачем летать по полям, когда здесь море дармового сахара?

Я достал фотоаппарат и сделал несколько снимков примостившихся в овраге бочек. Отдельно взял крупный план с облепившими синие лужи пчёлами. Дело было раскрыто.

Мы поехали обратно к пасеке, чтобы обрадовать Леонида и его бдительного товарища Дважды-Фёдора. Инопланетные пришельцы к возникновению в симферопольском пригороде синего мёда были непричастны. А бестолковых «космонавтов» с пивзавода, которые устроили этот праздник, мы отыщем в самое ближайшее время.

Пока УАЗик подпрыгивал на ухабах, я думал о том, как всё причудливо переплетено в этом мире. Позавчера я сидел на чердаке, поджидая маньяка Меркулова в кубанской станице. А сегодня разгадываю загадку синего мёда в крымских полях. Жизнь разнообразна, в ней есть место и для абсолютного зла, и для таких вот нелепых происшествий.

* * *

Пашу я нашёл в одном из цехов завода «Крым». Он так и лучился энтузиазмом: бегал с блокнотом в руках вокруг конвейерной линии, где двигались стеклянные бутылки с цветными этикетками.

— Смотри, какая автоматизация! — возбуждённо заговорил он, едва я подошёл. — Красиво, а? Как будто в какой-то Японии. И мы, оказывается, можем, если захотим! Давай, делай снимки, первая полоса точно наша.

Я взглянул на эту движущуюся и звенящую красоту. Вздохнул:

— Вынужден испортить эту бочку мёда ложкой… тоже мёда, но другого, синего.

Мой товарищ недоумённо нахмурился. Я рассказал ему о нашей с Михалычем находке недалеко от пасеки. Выслушав эти новости, Паша откровенно опечалился.

— Эх, тут такие люди, — горестно проговорил он. — И руководство, и коллектив…

Огорчение на его лице быстро сменилось размышлением, что теперь делать. Паша был профессионал (хоть тогда этим словом в СССР называли не толковых работников, а канадских хоккеистов). И что делать, Паша понял тоже быстро. Он тут же потащил меня в административный корпус к главному инженеру Ковалёву, у которого совсем недавно брал интервью.

Ковалёв, крепкий мужчина с волевым лицом, встретил нас радушно и жизнерадостно. Но стоило Паше выложить ему, зачем он пришёл к нему снова, как его весёлость моментально испарилась.

— Да нет, ребята… Не может быть, — не поверил он, переводя взгляд с Паши на меня и обратно. — У нас строгий учёт тары и сырья. Это не наше.

— Так давайте проверим, — предложил я. — Там на бочках был номер партии, я переписал.

Я протянул ему лист из своей записной книжки. Ковалёв взглянул и помрачнел ещё больше. Потом он снял телефонную трубку и вызвал к себе технолога и начальника транспортного цеха. Те зашли в кабинет уже через минуту. Лица их были тревожны.

— Тут вот товарищи из «Крымского комсомольца» в Дубках побывали, — ледяным тоном начал Ковалёв, постукивая пальцем по столу. — По сигналу общественности, так сказать. По оврагам прогулялись… И нашли там кое-что.

По реакции этой парочки всё стало ясно без лишних слов. Технолог побледнел и начал судорожно поправлять галстук, а начальник транспортного цеха лишь обречённо выдохнул и буркнул себе под нос, глядя в пол:

— Я ж тебе говорил, Степаныч…

— Что ты ему говорил? — Ковалёв вскипел, поднимаясь из-за стола, голос его зазвенел металлом. — Кого ты за руль посадил? Кума своего, небось? Решили проблему по-тихому, чтобы с актами списания не возиться?

Транспортник только кивнул, не поднимая глаз. Ковалёв выставил их вон, пообещав такие кары, что лишение премии показалось бы им благословением господним. Когда дверь закрылась, он тяжело опустился в кресло и посмотрел на нас с Пашей.

— Что намерены делать, корреспонденты? Статья теперь будет не о наших новых линиях, а про… про художество вот этих идиотов?

Я посмотрел на Ковалёва. Это был человек на своём месте, светлая голова, хозяйственник, не то что всякий комсомольские пустозвоны из окрестностей Красных пещер. Видно было, что он, как и остальное руководство предприятия, в произошедшем свинстве не виноваты. Ну, разве что не досмотрели за своим «средним звеном». Завод работал как часы, люди здесь действительно горели делом, приносили пользу. Раздувать скандал на всю область — значило ударить по престижу всего коллектива из-за двух нерадивых исполнителей.

— Не хотелось бы вас гробить, — сказал я, глядя ему в глаза. — Статья пусть будет такая, как и задумывалась. Правильно, Павел?

По Паше было видно, что он считает это очень даже правильным. Очень уж ему здесь на заводе всё понравилось. А обнаружившийся казус огорчил его не меньше, чем самого Ковалёва.

— Но всё это безобразие, — продолжал я, — надо, конечно, обязательно исправить. Свалку в овраге — ликвидировать, качественно и как можно скорее. Пасечнику — компенсировать ущерб: и материальный, и моральный. А виновных наказать по всей строгости — и официально. Согласны?

Главный инженер Ковалёв был, конечно, согласен, ещё бы ему быть не согласным.

— Спасибо, — тихо сказал он, пожимая нам руки. Добавил: — Вы, если что, обращайтесь ко мне. Мало ли, что может в жизни понадобиться. Чем смогу, я помогу.

Он сердито усмехнулся.

— А этих двоих клоунов… троих, тут надо и шофёра не забыть… я заставлю весь синий мёд выкупить и употребить, лично проконтролирую. Пусть у них, идиотов безмозглых, всё там послипается.

В следующие пятнадцать минут я быстро отснял варочный и разливной цеха, знаменитую конвейерную ленту, рабочих в чистых халатах и лысеющих очкариков из ИТР. Завод действительно развивался, и снимки выходили отличные — живые, трудовые. Я чувствовал, что мы с Пашей поступили правильно.

Скоро это было подтверждено и словами самого Паши.

— Хорошо, что ты не стал рубить сплеча, — проговорил он мне в ухо, когда мы шагали к проходной. — Я тут случайно узнал… У Ковалёва, оказывается, сын-герой, в Афганистане служит, снайпер. Так вот его на той неделе ранило. Человеку и так тяжко, а тут ещё и мы с этим синим мёдом…

Ну, про синий мёд не к нам вопросы, подумал я, это пусть они тут со своих деятелей спрашивают. Но вообще — да, ни к чему это, раз оно так. Надо же — снайпер…

За проходной возле нашего «бобика» нетерпеливо топтались пасечник Леонид и друг его Фёдор. Мы вкратце обрисовали им решение вопроса. Леонид, услышав о компенсации, заметно приободрился, заулыбался в свою «толстовскую» бороду. А вот в глазах Дважды-Фёдора ещё с момента обнаружения рядом с пасекой треснувших железных бочек с концентратом сквозила лёгкая скука. То, что история обернулась лишь банальной бесхозяйственностью, явно его разочаровало. Мир снова оказался слишком прозаичным для его мятежной души.

Мы завезли Леонида обратно на пасеку и поехали в Симферополь. Когда в районе телебашни высадили и Фёдора, в машине стало непривычно тихо. И в этой относительной тишине послышалось вдруг отчётливое позвякивание.

Мы с Пашей прислушались, потом переглянулись. Учитывая обстоятельства нашего пребывания на заводе, мы с ним категорически отказались от любых подарков и «сувениров на память». А вот Михалыч… Нет, ну какой же хомяк! Вот как он смог? Машина ведь даже на территорию завода не заезжала.

* * *

В редакцию мы вернулись уже под вечер. Я сдал кассеты с плёнкой в лабораторию — пусть проявляют, с кадрами буду разбираться уже завтра. Пошёл к выходу. Навалилась усталость, хотелось только одного: добраться до дивана и вытянуть ноги.

Но на лавочке недалеко от входа меня ждали.

Степанов сидел ровно, расправив плечи, как будто и не сидел, а стоял где-то в оцеплении. Рядом с ним расположился незнакомый мне тип чуть постарше, в сером добротном костюме. Увидев меня, они синхронно поднялись и не спеша двинулись наперерез.