День сегодня выдался пасмурным. Низкое серое небо нависло над станицей, осыпая улицы мельчайшей тёплой изморосью. Воздух был густым и влажным, пропитанным запахом большой реки.

Я хорошо помнил эти места. Когда маньяка Меркулова взяли в 1988-м и стали известны все его «художества», я сопоставил даты. Убийство, которое здесь должно было случиться сегодня, произошло через три недели после того, как погибла моя дочь. Это наводило на подозрения, что Меркулов, может быть, признался не во всех своих деяниях. Тогда я приехал сюда.

Я исходил здесь окрестности, заглядывал в дом, где всё случилось, говорил с местными. И убедился: Меркулов тот ещё урод, но мою дочь убил не он.

Мог ли я тогда помыслить, что мне выпадет шанс остановить и его тоже?

Места эти были рыбацкие. Река Кубань здесь разливалась, образуя сеть заводей, старых русел и мелких, пересыхающих летом речушек. Береговая линия была изрезана, усеяна затонами и протоками, кишащими рыбой. И, соответственно, рыболовами. Немудрено, что Меркулова, затерявшегося среди сотен людей с удочками, тогда не поймали. Да его и не ловили: убийство повесили на сожителя жертвы, тот «удачно» оказался бывшим уголовником. Его не отпустили, даже когда всё выяснилось — к тому моменту он прочно обосновался в колонии, успев заработать там дополнительный срок.

Эти улочки и дома за хлипкими заборами стояли у меня перед глазами, пока я ехал сюда по железной дороге, плыл на пароме и трясся по ухабам в сонном автобусе. Когда я сошёл на остановке с надписью «Васюринская», план ликвидации маньяка Меркулова давно сложился у меня в голове.

Но первым делом я отправился к реке.

Погоды стояла самая рыболовная. Все мостки, все прорехи среди камышей были заняты. Азартно ёрзали спины над складными стульями, мелькали спиннинги, в воде покачивались поплавки из гусиных перьев. Не привлекая лишнего внимания, я достал «Зенит» и начал работать. Да никому и не было до меня дела, люди были увлечены клёвом.

Во мне проснулись навыки прежнего Нещадова. Я рассчитывал освещённость и резкость фона, приседал на одно колено, выбирал ракурсы. Пальцы действовали сами по себе, устанавливая нужные настройки.

Я чувствовал, что мне нравится этим заниматься. Однако же надо было не забывать об осторожности. Где-то здесь бродил сейчас маньяк, и существовала вероятность, пусть и небольшая, что он увидит человека с фотокамерой и это его спугнёт. Поэтому, отщёлкав половину плёнки, я свернул работу и отправился к станице.

По соседству с домом будущей жертвы жила одинокая старуха. Я уверенно отыскал нужную хату. Место было известное: приезжие платили бабке по двадцать копеек, и она пускала их во двор к навозной куче, накопать червей для рыбалки.

Подождав, пока мимо пройдёт пара любителей с удочками, я подошёл к калитке.

— Хозяйка! — позвал я, заходя во двор. Собаки здесь не было.

Старушка, услышав мой голос, высунулась из оконца.

— Червей, что ли? — проскрипела она.

— Ага, — я вложил серебристую монету в её похожую на птичью лапку руку.

— А, ну иди, иди, — она махнула в сторону огорода. — Вон там, возле кучи, и копай. Лопату за собой потом почисти.

Я кивнул и направился в указанное место. Убедившись, что старуха скрылась в своём флигеле, я быстро прошёл к задней части дома и по приставной лестнице забрался на чердак. Отсюда, сквозь щели в старых досках, открывался отличный обзор на двор соседнего дома. По двору бегали куры. К ним, не ведая о том, что ожидает её в ближайшем будущем, подходила светловолосая женщина с ведром.

Я устроился поудобнее в куче сухого душистого сена. Теперь оставалось только ждать. Я знал, где сейчас находится Меркулов. Вернее сказать, я знал, чем он сейчас занимается.

Маньяк Меркулов где-то среди заводей и речных ответвлений выпивал с сожителем этой самой женщины. Тот, видимо, делился с Меркуловым, какая у него — после всего, что довелось ему хлебнуть, — настала прекрасная и счастливая жизнь. А Меркулов слушал, кивал и то и дело подливал глупцу в его гранёный стакан или жестяную кружку. Выведав, где именно находится его дом, он расчётливо спаивал своего случайного собутыльника. Потому что на судьбу этого несчастного и на жизнь его светловолосой женщины у него были теперь свои планы.

Грибной дождь тихо шуршал по кровле, и под досками возились и шуршали мыши. Убаюканный этим монотонным шумом, я незаметно задремал.

Когда я проснулся, то почувствовал, что рядом кто-то есть. Человек ступал короткими шагами, скрипя старым чердачным деревом. Застыв в своём лежбище, я медленно повернул голову. Это была старуха. Она залезла сюда, на чердак, по какой-то своей неведомой хозяйственной надобности. Я был скрыт от неё грудой старых ящиков и какого-то хлама, она меня не замечала.

Я замер, думая о том, что будет, если она меня заметит. Она или заорёт так, что вся операция полетит к чертям. Или, чего доброго, окочурится с перепуга.

Но старуха, подслеповато шаря глазами по углам, что-то бормоча себе под нос, бродила здесь недолго. Скоро её шаркающая походка прошуршала на выход, к лестнице. Кряхтя, старуха скрылась в проёме. Я выдохнул и вернулся к наблюдению за соседским двором. Там сейчас быстро пусто, только в отдельно стоящем флигеле горел свет.

Где-то за густой облачностью невидимое солнце садилось за такой же невидимый горизонт. Над землёй сгущались сумерки.

* * *

Когда сумерки сгустились совсем плотно, в соседском дворе вспыхнул уличный фонарь. Его тусклый свет выхватил из темноты неровный забор, грядки и утоптанную дорожку. Я сидел неподвижно, сжимая в ладони рукоять молотка. На душе была холодная ясность и уверенность. Эти твари — Меркулов и ему подобные — ощущали себя хозяевами положения, когда перед ними была испуганная женщина или ребёнок. Но против мужчины, который пришёл за справедливостью и за их поганой душонкой, они были просто трусливыми ничтожествами.

Вдоль забора скользнула тень. Ага, вот оно. Я не стал торопиться, выждал, пока незваный гость окажется в доме. По материалам дела я знал: этот ублюдок не убивал сразу. Ему нравилось смаковать момент, пугать, ломать волю, вести с жертвой разговоры. Жертв на его счету к этому моменту было уже четверо.

Когда дверь за ним закрылась, я спустился с чердака и проник в соседний двор через прореху в заборе, которую приметил заранее.

На крыльце флигеля я замер, прислушиваясь. Сквозь тонкую дверь донёсся приглушённый, хрипловатый голос:

— Твой-то не обманул, ты и вправду хороша… Не зря я поил его весь этот вечер.

Внутри что-то глухо стукнуло, послышался звон разбитой посуды, женский вскрик. Тянуть дальше было нельзя. Я рванул на себя дверную ручку и шагнул в проём.

В тесной кухоньке, освещённой единственной голой лампочкой, всё замерло. Меркулов, не ожидавший появления третьего, на мгновение оцепенел. От него несло перегаром. Он затравленно оглянулся и бросился к разделочному столу, где тускло блестел нож. Его рука уже потянулась к рукояти, но я был быстрее.

Брошенный мною молоток свистнул в воздухе. Меркулов дёрнулся, и железо лишь чиркнуло его по виску. Этого хватило: маньяк с воплем рухнул на пол, так и не дотянувшись до ножа. Хозяйка дома, жавшаяся к стене, тихо охнула и медленно по этой стене и сползла, потеряв сознание. Я сделал шаг к упавшему маньяку, намереваясь закончить всё здесь и сейчас.

В этот момент входная дверь скрипнула и распахнулась настежь. В дом ввалился мужик — всклокоченный, грязный, с синими наколками на жилистых руках. Он был мертвецки пьян и едва держался на ногах. Увидев жену на полу, скорчившегося Меркулова, с которым недавно выпивал, и меня, он пришёл к логичному в общем-то выводу.

— Грабить залез, сука⁈ — взревел он и двинулся вперёд.

Пошатываясь, он бросился на меня, но движения его были вязкими и неуклюжими. Я резко ушёл в сторону, отвёл его руку и, подхватив со стола чугунную сковороду, с оттяжкой приложил его по затылку. Хозяин рухнул на пол и завозился там, невнятно мыча. Он был под таким «наркозом», что вырубить его не вышло. Но подняться он не мог, и этого было достаточно.

Этой короткой заминки хватило Меркулову. Он вскочил и, держась за кровоточащую голову, рванул в открытую дверь. В свете фонаря мелькнул его убегающий силуэт.

Я подхватил молоток и бросился следом. Мы неслись через двор, мимо тёмных сараев, где в испуганно кудахтали куры. Где-то в темноте блеяла коза. Я снова швырнул молоток — он глухо ударил маньяка в спину, но тот лишь споткнулся и продолжил бег. Он нёсся к задней калитке, сразу за которой начинались густые заросли камыша.

На бегу я заметил воткнутый в большую колоду топор. Он сидел в дереве крепко, но я вырвал его, упёршись ногой. Меркулов уже подбегал к калитке. Я размахнулся и швырнул топор ему вслед. На успех я особо не надеялся, это в кино про индейцев топоры красиво втыкаются в спину между лопатками, в жизни так не бывает. Топор никуда и не воткнулся. Он быстро прокувыркался в воздухе и своим тяжёлым обухом врезался Меркулову в голову, в основание черепа. Тот сделал по инерции два неверных шага — и рухнул лицом в грязь.

Я подошёл к нему. Он лежал неподвижно, лица его было не видно, только затылок и два торчащих уха.

Тут пригодилась колода. Я вернулся к ней, с трудом оторвал от земли, взвалил на плечо. Подошёл к лежащей фигуре. Натужно поднял колоду над головой и со всей силы обрушил на затылок ублюдка. На этом всё для него закончилось. Для такого существа это была самая подходящая, самая справедливая смерть.

Я подобрал молоток, вытер его о траву и прислушался. В станице было тихо, куры и коза уже успокоились. Только во флигеле невнятно мычал приложенный сковородой хозяин. Это был крайний двор: с одной стороны — поросший камышами пустырь, с другой — дом глухой старухи, где уже не горел свет. Никто ничего не услышал и не заметил.

Дело было сделано. Выйдя через заднюю калитку, я шагнул в заросли и, не оборачиваясь, растворился в плотных вечерних сумерках.

* * *

Дорога назад в Симферополь получилась такой же разнообразной: автотранспорт, паром, электрички с поездами. Поспать, понятно, удалось урывками. Подходя к своей двери и до сих пор ощущая в ушах стук железнодорожных колёс, я увидел белеющий в дверной щели клочок бумаги.

«Ваня, позвони на работу Ирине», вот что было там написано — очевидно, кем-то из соседей.

Первая мысль была о Бойко. Этот хлыщ не выдержал и решил сотворить мне какую-нибудь гадость. Может, даже распорядился подготовить приказ об увольнении. А Ирка дружила с секретаршей Викой и знала в редакции обо всём — ещё до того, как что-то начинало происходить. Как одноклассница Нещадова, она была его верным товарищем.

Я бросил рюкзак в прихожей и вернулся в коридор, к телефону.

— Нещадов! Ты где пропадаешь? — голос Ирины был взволнованный, но слегка приглушённый. — Срочно беги в редакцию, мы тут путёвки делим! Давай, поспеши.

Не успел я ничего уточнить, как в трубке зазвучали гудки. Пришлось, наскоро умывшись и переодевшись, отправляться на Горького 5.

В зале собраний царило оживление, которое бывает в учреждениях в моменты дележа дефицита. Профсоюз расщедрился, редакции выделили «горящие» путёвки в пансионат в Алупку. За столом, где обычно располагался президиум, сидели Бойко, ответственный секретарь Ольга Геннадьевна, пара начальников отделов. Остальные ёрзали на откидных креслах напротив. Всего собралось человек тридцать. В воздухе висели сизый сигаретный дым и всеобщее ожидание.

— Так, товарищи, тише! — Бойко постучал карандашом по графину. — Порядок такой: всего нам выделено пятнадцать путёвок. Пять уже распределены между многодетными и ветеранами. Оставшиеся десять разыграем по справедливости.

На столе перед ним стоял видавший виды холщовый мешочек. Память Нещадова подсказала, что такое происходило здесь и раньше: делили книги, импортную мебель, бытовую технику. Жребий проводился по-простому: все тянули из мешка деревянные бочонки от лото. На выигрышных бочонках стояли метки чёрным фломастером.

— Алексеев, — прозвучала фамилия первого претендента на путёвку.

К столу подошёл коллега Михалыча, молчаливый водитель машины «РАФ». Он запустил руку в мешочек, вытащил, посмотрел. Равнодушно буркнул: «Пусто», поставил бочонок на стол и потопал к выходу.

— Барац.

К мешочку подошла кучерявая пожилая корректорша в очках. Она долго тарахтела бочонками, потом обсмотрела вытащенный со всех сторон, и на лице у неё проступило разочарование.

— Что такое «не везёт» и как с ним бороться, — проговорила она, вздыхая.

Потянулся к мешку сам Бойко — при главреде Косогорове порядки были такие, и нарушать их Бойко не посмел, даже если ему и хотелось. Бочонок ему достался без выигрыша.

Дальше прозвучала фамилия Ирины: Воронцова.

Ирка вытаскивала свой бочонок зажмурившись и посмотрела на него, приоткрыв один глаз. Увидев чёрную точку, она оглушительно завизжала и запрыгала на месте.

— Поздравляю, — поморщился Бойко, потерев ухо.

Другие захлопали — кто-то искренне, кто-то не очень. Розыгрыш продолжился. Привыкнув в прошлом своём существовании к фамилии Воробьёв, ждать букву «Н» и пропускать вперёд себя половину списка было непривычно.

Потащили жребий ещё человек двенадцать. Удача улыбнулась молодой девчонке из машбюро, ответсекретарю Ольге Геннадьевне, водителю Михалычу, начальнику отдела культуры и образования, ещё кому-то. А вот Паше, увы, не свезло.

Довольный Михалыч, по хомячьи прибирая заветную книжечку, проговорил с усмешкой:

— Жену отправлю, пусть отдохнёт там от меня.

Когда я услышал о такой возможности, во мне загорелось неудержимое желание получить выигрыш и в свои руки. Теперь я стал бояться, что путёвки мне может не достаться.

— Нещадов, — прозвучало наконец от Бойко.

Бочонки зашевелились в мешочке под моими пальцами. Я вытащил один, с цифрой 7. Сбоку на нём стояла заветная чёрная точка.

— Повезло, — я поставил бочонок на бордовое сукно стола.

Бойко с кислой миной поздравил меня. А Паша, Ирка и много кто ещё поздравили, как мне показалось, искренне.

Как тянули бочонки дальше, я следил вполглаза. В конце оказалось, что Маргарите (её фамилия была Щукина) и завхозу Ященко руки в мешочек можно не совать — последний из оставшихся счастливых бочонков вытащил корреспондент Черных.

— Давайте в следующий раз начнём с конца алфавита, — сварливо проговорил завхоз.

Ему пообещали так и сделать.

Бойко закрыл собрание, народ потянулся к выходу. Я сидел в третьем ряду, ждал, пока уйдут самые торопливые. Рядом Ирка изучала свою путёвку и сияла, как звезда на небе.

Проплывающая к двери Маргарита вдруг остановилась. Картинно потянулась, так, что под тканью обозначилось то, что она хотела обозначить.

— Вот бы кто-нибудь догадался уступить свою удачу одной невезучей, соскучившейся по морскому отдыху девушке, — протянула она со значением. — Уж она бы такую жертву оценила так оценила…

Я почувствовал, как в глубине души у меня что-то шевельнулось. И тут же понял, что это было не моё. Шевеление принадлежало прежнему Нещадову. Вот, значит, на какие вещи ловили беднягу Ивана, как карася на хлебный мякиш. А он и ловился.

Люди вокруг опустили глаза, в зале повисла неловкая тишина. Все ждали привычного акта самопожертвования. Неприятная это штука, кризис среднего возраста. У Ивана Нещадова он протекал вот в такой форме.

Я посмотрел на неё: обильно подкрашенные ресницы, заученная поза. Эта дурёха так ничего и не поняла? Или решила проверить: а вдруг опять прокатит.

— Может, этой девушке ещё и ключ от квартиры, где деньги лежат? — меланхолически произнёс я, складывая путёвку в нагрудный карман.

Ирина радостно прыснула, в заднем ряду загоготали в голос. Народ вокруг просветлел лицом. Маргарита сердито вздёрнула подбородок и попрыгала, расталкивая всех локтями, к выходу.

* * *

Я шёл домой, чувствуя в нагрудном кармане приятную жёсткость картонной книжечки. Путёвка в Алупку была не просто бумажкой. Я ощущал это как приз от мироздания.

Заходить к Наталье прямо сейчас, чтобы вручить подарок, я не стал. Во-первых, вымотался так, что ноги едва тащили. А во-вторых, в голове шевелилась ещё одна мысль, которую нужно было додумать на свежую голову.

Дома я, едва успев раздеться, рухнул на кровать и сразу провалился в глубокий сон. Спал как младенец — без пробуждений и без сновидений. Говорят, преступникам снятся их жертвы, но моя совесть была чиста. Я не убивал — я просто делал мир чище.

Утро в редакции началось с привычной суеты. На планёрке нам с Пашей было поручено отправляться на пивзавод, он же — завод пивобезалкогольных напитков «Крым». Там недавно при участии специалистов из Чехословакии запустили новую линию. И теперь с нашей помощью руководство спешило поделиться с городом и краем, как отлично всё работает.

— А на ликёроводочный нет? — спросил кто-то с соответствующей интонацией, и все засмеялись. Шутки из классических советских комедий были в ходу и здесь, и сорок лет тому вперёд.

Мы шагали к лестнице, когда в коридоре нас перехватила Ирина. Она выглядела необычно, глаза, всегда весёлые и ироничные, поблёскивали каким-то непонятным блеском.

— Зайдите на минуту ко мне, — она буквально затащила нас в отдел писем. — Тут такое дело… В общем, посмотрите сами.

В кабинете, заставленном стеллажами с папками, за столами, заваленными грудами конвертов, сидели другие работницы. Они были непривычно притихшими.

У стола Ирины топтался странный старик. Он приветливо кивнул нам. Был он невысок, но широк в плечах и коренаст. Седая голова, лицо, будто вырезанное из твёрдой древесины, и спокойный безмятежный взгляд.

— Смотрите сюда, — Ирина протянула мне пластмассовую баночку из-под майонеза, которую взяла со своего стола.

Я заглянул — в банке было что-то синее и малопонятное.

— И что это такое? — спросил Паша.