Виктор уверенно вёл нас по лабиринту узких улочек. У него был точный адрес, и в Старом городе он ориентировался хорошо. Фонари на столбах лили тусклый свет на глухие каменные заборы. Мы остановились у одного из дворов. В заборе виднелся проём, калитки не было. Где-то здесь, по сведениям Виктора, обреталась компания, которая двадцатого июля «отметелила» нашего Эдика. Сам Эдик держался чуть позади, то и дело порываясь отстать.

Мы вошли во двор. Под навесом, густо заросшим виноградом, стоял сколоченный из досок стол. Над ним на длинном шнуре покачивалась лампа под жестяным козырьком, выхватывая из темноты шестерых персонажей. На столе — початая бутылка «Агдама», нарезанное сало, хлеб. Двое были постарше, лет тридцати пяти, остальные — молодая поросль с пустыми, наглыми лицами.

Виктор, не дожидаясь приглашения, шагнул в круг света.

— Кто из вас Утюг? — спросил он негромко.

Один из тех, что постарше, повернул голову. Физиономия у него была пожёванная жизнью, нос переломанный и сросшийся кривовато.

— Ну, я Утюг. И чё?

— Есть информация, что двадцатого июля вы тут одного человека толпой «отоварили», — продолжал Виктор.

Утюг и его камарилья переглянулись и дружно заржали.

— Да разве их всех упомнишь, — глумливо отозвался кто-то из молодых. — Мы, бывает, каждый день кого-то «отовариваем».

Боря Толстый, стоявший справа от меня, шумно выдохнул и шагнул вперёд:

— Слышь, ты, щегол…

— Боря, спокойно, — Виктор осадил друга.

Эдик за моей спиной едва слышно прошептал:

— Ребята, это не они… Пойдёмте отсюда…

Виктор проигнорировал его и снова обратился к Утюгу:

— Так было дело? Двадцатого июля. Или зассал признаться?

Утюг за столом подался вперёд, в глазах мелькнул недобрый огонёк. Он явно чувствовал себя хозяином положения на своей территории. К тому же, их было шестеро против нас четверых. А где-то поблизости могли ошиваться и другие.

— Ребятки, похоже, не понимают, куда попали, — Утюг обвёл своих взглядом. — Слышь, Окунь, двадцатое — это, кажись, суббота была? У тебя ещё днюха?

Высокий худой парень с куцей щетиной кивнул, скаля жёлтые зубы.

— Точно. Гуляли на полную.

— Тогда помню что-то такое, — Утюг сплюнул под ноги. — Кого мы тогда отбуцкали? Да кого поймали, того и… — он ухмыльнулся, а компания захихикала. — Ну, вспомнили. И что ты теперь хочешь, умник?

— А то, что ответить придётся, — сухо бросил Виктор. — Вы нашему товарищу здоровье повредили.

— Ответить, говоришь?..

Утюг вышел из-за стола. На его лице проступил тот самый блатной кураж, когда тормоза окончательно отказывают. А может, он просто умело притворялся.

— Так ты предъявлять пришёл? Слышь, паца, он предъявлять будет — мне! Ты хоть знаешь, кто я⁈ — он резко выбросил руку, хватая Виктора за воротник рубахи.

— Да знаю, — Виктор даже не вздрогнул. — Навёл справки. Шваль ты поганая.

В следующую секунду всё завертелось. Виктор резким движением перехватил кисть Утюга и заломил ему руку за спину. Тот взвыл: «А-а-а!» Шпана с криками выскочила из-за стола. Мы с Борей и Эдиком бросились навстречу.

Драка вышла что надо. Я отбивался от прыщавого типа, стараясь не подпускать его близко и одновременно косясь по сторонам — нет ли ножей. Один из «старших» таки схватил со стола тесак, но не успел сделать с ним и шага. В дело вступил Боря. Наш Толстый, не мудрствуя лукаво, подхватил табурет и с размаху опустил его на хватателя ножа. Тот рухнул как подкошенный.

Дальше Боря работал как заведённый, и табуретка в его руках превратилась в оружие массового поражения. Он лупасил всех направо и налево, и шпана начала в панике разбегаться. Кто не успел увернуться — тем доставалось по полной. Я едва пару раз приложил своего оппонента, как всё уже закончилось.

Половина противников скрылась в темноте улицы, остальные сидели на земле, скуля и зажимая разбитые лица. Утюг, которого Виктор всё ещё держал «в замке», болезненно матерился, даже не пытаясь сопротивляться.

— Так что, — Виктор встряхнул его, — будешь вспоминать, кого вы избивали двадцатого числа?

— Пошёл ты… — прохрипел тот.

Я подошёл к одному из молодых, который сидел на карачках, вытирая кровь из-под носа.

— Повторяю вопрос для тебя: кого вы тогда били?

Боря с табуреткой наперевес встал рядом со мной. При виде этого «орудия возмездия» парень всхлипнул и «поплыл».

— Помню, — затараторил он, вжимая голову в плечи. — Мы тогда студентов двоих поймали, чистеньких таких… Ещё одного толстого мужика, но его несильно, он с девкой был…

— С девушкой был, а вы всё равно полезли? — Боря угрожающе приподнял табурет. — Вот ур-роды.

— Тихо, Боря, — прервал его Виктор. — Пусть говорит.

— И ещё одного, — продолжал парень.

— Посмотри на этого, — я указал на Эдика. — Он? Его избивали? Иди сюда, Эдик.

Эдик неохотно вышел из тени, стараясь не смотреть на побитых. Парень поднял испуганный взгляд, присмотрелся и вдруг замотал головой:

— Нет! Этого не было! Точно не было.

— Не ври, гнида! — прикрикнул Боря, потрясая табуреткой.

— Не вру я! — плаксиво вскрикнул пацан. — Два студента были, толстый с бабой… и третий. Но не этот, нет. Тот молодой был, длинноволосый такой, с гитарой. Отвечаю, этого не трогали!

Мы переглянулись. Виктор разжал руки, и Утюг мешком осел на землю. Все взгляды скрестились на Эдике.

— Пойдёмте… — Эдик отвернулся, пряча глаза. — Я же говорил, что это не они…

Под бормотание Утюга: «Ничего, я вас запомнил…», мы вышли со двора. Пошагали по тёмным переулкам Старого города, повернули на улицу Севастопольскую и там остановились. Адреналин медленно отпускал, оставляя после себя железный привкус на губах и лёгкое покалывание в мышцах. Виктор встал под уличным фонарём и вытер руки о штаны.

— Надо же, неудобно получилось, — усмехнулся он, покачивая головой. — Хотя… Этим уродам мы наваляли по делу. Не за Эдика, так за тех бедолаг. В общем, не зря сходили, а?

— Это точно, — буркнул Боря Толстый, он всё ещё хмурился и сжимал кулаки. — Но вот что-то меня… терзают смутные сомнения… Чует моё сердце, не тех я сегодня табуреткой лупил. А, Мыло?

Он резко развернулся и сграбастал Эдика, приперев того к гладкой стене молочного магазина.

— А ну, колись, деятель! Что за фигня? Я же вижу, что-то здесь нечисто. Говори, пока я добрый!

Эдик сначала пытался освободиться, но под тяжёлым взглядом Бори быстро сдулся. Он опустил голову, рассматривая свои туфли, и заговорил. Иногда он бросал виноватые взгляды на Виктора и на меня. Смотреть на Борю он избегал.

— Да не избивал меня никто, — признался он. — Я у Людки был… ну, Борис её знает, с Петровской Балки. А у той муж внезапно вернулся… Пришлось прыгать с балкона. Там хоть и второй этаж, но всё равно высоковато… Неудачно, короче, вышло — на руку упал, там хрустнуло что-то…

— А лицо? Лицом ты тогда же ударился? — уточнил Виктор.

Эдик замялся, и Толстый придавил его к стене чуть сильнее.

— Нет, лицом нет, — Эдик вздохнул. — Это Людкин муж… он тоже следом спрыгнул. Догнал меня за углом, ну и…

— Так чего ж ты сразу не сказал? — Боря разочарованно опустил руки. — А, стыдно было, — сразу догадался он. — Там того мужа, во…

Он показал рукой. Судя по этому жесту, муж злополучной Людки был чуть ли не лилипут. Да, от такого получить — позор один.

Виктор постоял, глядя на славного парня Эдуарда с консервного завода. Сплюнул, бросил в сердцах:

— Ну ты и тип… Одно слово: Мыльный.

* * *

В субботу я отправился в Алушту. Дорога на троллейбусе через перевал заняла привычные полтора часа. В сумке лежали акваланги, которые нужно было вернуть Гие. Мы встретились на старом месте. Я поблагодарил его за науку и вернул снаряжение. Гия звал остаться, обещал подводную пещеру, а потом пиво с крабами, но я отказался. Он не обиделся, у него было чем заняться, клиенты шли табуном.

Я прогулялся по набережной. Хотел съесть пару знаменитых алуштинских чебуреков, посмотрел на очередь и передумал. Скинул одежду, зашёл в воду. Плавать не хотелось. И дело было вовсе не в том, что случилось в Гурзуфе — та подводная схватка осталась в памяти как неприятная, но необходимая работа. Просто не было у меня сейчас беззаботного настроя.

Сидя на гальке и глядя на горизонт, я думал о том, что одно полезное умение — акваланг — я теперь освоил. Но дальше требовались другие навыки, которые мне предстояло обрести. Для того чтобы ликвидировать тех, кто затаился в тёмных складках этого времени, мне нужно было стать кем-то большим, чем просто фотограф.

Я вспомнил, как следил за Пономаренко, и понял: навыки профессиональной слежки необходимы мне, пожалуй, в первую очередь. Жаль, что в этом деле у меня нет своего Гии. Не к милиционеру Степанову же обращаться. Он, кажется, из ОБХСС — так что скорее всего и сам этого не умеет. Их стихия — бумажки, счета да контрольные закупки.

Воскресенье я провёл дома, в компании чистых бумажных листов и собственной памяти. Я решил составить реестр маньяков, которых помнил из своего «завтра». Помнил я всех. Нужно было проверить даты их деяний — на предмет того, кто будет следующий на очереди.

Список получился длинный, я знал, что так оно и выйдет. Ненавистные фамилии теснились на бумаге, перед глазами вставали лица с фото из личных дел и публикаций в газетах и на сайтах. Все эти монстры сейчас живы, ещё не пойманы и не расстреляны. Ходят по улицам, живут среди людей и притворяются людьми. Я не стал считать общее количество. Но их было много.

На секунду навалилось сомнение. Получится ли у меня, справлюсь ли с этой бездной?

Тогда я вспомнил другие фото — жертв. Эти люди здесь тоже ещё живы. И ради них я со всем справлюсь. Выкошу монстров — постепенно, одного за другим. Сомневаться тут нечего.

* * *

Напрасно я вспоминал милиционера Степанова. В понедельник, верный присказке «вспомни солнце — вот и луч», он появился в редакции.

На планёрке едва успели распределить задания на сегодняшний день, как в коридоре застучали тяжёлые шаги. Первым шёл мой недобрый знакомец. На этот раз он был в штатском, строгий серый костюм сидел на нём на удивление ладно, подчёркивая статус представителя власти. За его спиной маячил молодой коллега с пухлой папкой под мышкой, классический ретивый помощник.

Газетные работники удивлённо смотрели на это зрелище. Я же сразу понял: это по мою душу. Степанов мазнул по мне коротким недобрым взглядом и, не говоря ни слова, направился прямиком в кабинет Бойко.

Минут через пять они вышли обратно, уже в сопровождении заместителя главреда. Артур Валентинович выглядел хмурым и озабоченным, но на меня, проходя, взглянул с некоторым злорадством. А в руках у Степанова я заметил бумагу, официальное предписание с жирной фиолетовой печатью.

— Да, я понимаю, — говорил на ходу Бойко в продолжение начавшегося в кабинете разговора, — время сейчас строгое, экономия и трудовая дисциплина прежде всего.

— Это очень хорошо, что вы это понимаете, — кивнул Степанов. — Мы, в общем-то, не чужие люди, с кем-то из редакции я знаком. Но когда приходит сигнал о нецелевом расходе государственного имущества, наша служба обязана отреагировать и всё проверить.

Проверять они, как оказалось, намеревались не что иное, как использование фотоматериалов.

— Вот здесь у нас кабинет фотокорреспондентов, — показал Бойко на дверь, рядом с которой стоял бледный Пахомов.

— Мы взглянём?

Степанов зашёл внутрь. У него, может, и не было права бродить по кабинету, но я не стал ничего говорить. Тем более не стал возражать и Пахом. Он вообще стоял с таким лицом, как будто его вот-вот свалит инфаркт.

— Не боись, отец, — покровительственно усмехнулся Степанов. — Кто ни в чём не виноват, тому бояться нечего. Который тут стол Нещадова?

— Вот этот, — с готовностью подсказал Пахом.

Степанов подошёл к столу. Уселся на мой стул, повертел в руках лежавшие на столешнице фото с последнего репортажа, открытия школы. Быстро открыл и закрыл полки стола. Оружие, валюту или ещё какой-нибудь криминал, понятное дело, не обнаружил. Мазнул взглядом по шкафам, поднялся:

— Давайте пройдём в лабораторию.

Мы — я, Бойко, Пахом, Паша и Степанов с коллегой — двинулись по коридору. Лаборант Костя при виде такой толпы «гостей» побледнел так, что стал цветом как та самая фотобумага, которую сейчас собирались пересчитывать. Степанов действовал методично. Его помощник достал из папки чистые бланки и начал сверять записи в журнале выдачи с реальным наличием плёнки, бумаги и реактивов в шкафах. Сам Степанов полез туда, где хранились контрольные отпечатки.

— Так-так, — бормотал он, пересчитывая снимки. — С поездки в совхоз опубликовано три кадра, с открытия школы — два. А плёнки израсходовано — ого-го!

После такой бестолковой претензии не смолчал даже перепуганный Пахом.

— Не, так у нас же, товарищи проверяющие, это самое…

Он стал объяснять, что при работе репортёра на один опубликованный кадр уходит минимум полкассеты, и это ещё хороший результат. Степанов слушал явно вполуха, а сам так и шнырял по шкафам, пытаясь выявить «нерациональное использование материалов», а то и «хищение социалистической собственности».

— Лучше бы на мясокомбинате проверяли, — посоветовала проходящая по коридору уборщица баба Клава.

Бойко и Пахом испуганно зашикали на неё с двух сторон, а Костя и Паша отвернулись, пряча усмешки.

— Попрошу без вот этого вот, — набычился Степанов. — Нарушения нужно пресекать везде. Если некоторые ушлые фотокоры думают, что казённая импортная плёнка и качественная фотобумага это их личная собственность, таких мы быстро выведем на чистую воду.

— Тьфу, — храбро ответила баба Клава, и я был с ней полностью согласен.

А Степанов залез в ящик с обрезками бумаги, потом внимательно изучил подтёки на кюветах. Он вёл себя так, будто искал в нашей лаборатории как минимум следы печати фальшивых сторублёвок. Его помощник тем временем укладывал перед собой учётные книги и графики выездов.

— Документация изымается для более детального изучения, — произнёс Степанов, захлопывая шкаф. — О результатах мы сообщим.

Он подошёл ко мне вплотную, и я почувствовал запах одеколона и сигарет.

— Ох и пожалеешь ты, что встал у меня поперёк дороги, — тихо, одними губами произнёс он.

Они ушли так же стремительно, как и появились. Молодой помощник уносил под мышкой наши журналы. Могли они там что-то накопать? Вряд ли. Нещадов фотобумагу и реактивы с работы не таскал, свои личные снимки проявлял дома. Обо мне и говорить нечего. Но — посмотрим.

Бойко сразу ушёл к себе и стал кому-то звонить. В конце коридора показалась Маргарита, мелькнула и сразу спряталась. Было непонятно, с её подачи случился милицейский визит, или это инициатива самого Степанова.

Старик Пахомов, постепенно придя в себя, попытался высказать мне что-то по поводу произошедшего.

— Спасибо, Ефим Петрович, — я сжал и потряс его всё ещё подрагивающую руку. — Вы встали на нашу защиту, как лев. Горжусь вами!

Пахом выпучил глаза, не понимая, шутка это или я признателен ему на самом деле. Паша незаметно ухмыльнулся и похлопал меня по плечу:

— Пойдём.

И то верно — проверка проверкой, а выезд на репортаж никто не отменял.

* * *

Троллейбус двигался по шоссе в сторону посёлка Перевальный, за окном тянулись живописные виды крымского предгорья. Михалыча с его УАЗиком отправили возить кого-то другого, и мы с Пашей добирались своим ходом. Мы ехали в место под названием Кизил-Коба, по-русски — Красная пещера. В редакции от нас ждали звонкой статьи и убедительных снимков того, как комсомольская молодёжь бережёт природу Крыма.

От остановки до начала туристической тропы было полчаса ходьбы, и мы прошли их с удовольствием. О том, что случилось в редакции, мы по молчаливому соглашению говорить не стали.

У тропы нас уже ждали. Олег, руководитель студенческого десанта, выглядел так, будто сошёл с плаката «Слава труду!». Белозубая улыбка, чистая рубашка с аккуратно отглаженным воротником, прямой и честный взгляд.

— С прибытием, товарищи журналисты! — бодро провозгласил он, пожимая нам руки. За его спиной улыбались человек пятнадцать ребят и девчат такого же комсомольского вид и возраста.

Мы двинулись вверх по тропе к водопаду Су-Учхан. Олег на ходу рассказывал о свершениях их студенческого отряда. Вокруг всё и правда смотрелось образцово: скамейки из брёвен, урны, чистота. Студенты, позируя перед фотоаппаратом, картинно бросали одну и ту же сигаретную пачку в мусорный мешок. Рядом с тропой журчала горная речка.

То и дело попадались туристы, они глазели на нас с интересом. Особо весёлые норовили залезть в кадр. Паша вовсю щёлкал диктофоном, записывая интервью с Олегом о «душевном порыве» и «ответственности перед природой и потомками».

Глядя на эту идиллию, я понял, что подсознательно ожидаю какого-то подвоха. Как в том совхозе с яблоками.

Поднялись наверх. Водопад был высокий, но скудный, похожий на сползающий со скалы по большому камню ручеёк.

— Это здесь летом так, — объяснила нам симпатичная комсомольская девчонка. — Осенью, когда дожди, он бурный и широкий. А уж весной…

— Да, мы знаем, — согласился Паша, — мы сюда как раз этой осенью и залезали.

Воспоминания Нещадова молчали, но я на всякий случай кивнул.

По узкой горной тропе, такой же идеально чистой, мы перешли к Красной пещере. На площадке у входа в пещеру устроили привал. Из тёмного проёма тянуло прохладой.

— Сходим внутрь? — предложил Олег.

Паша отказался — в пещере мы этой осенью тоже были. А жаль, я бы сходил. Память Нещадова тот поход к сталактитам и сталагмитам показывать не спешила. Я подошёл ко входу, заглянул. И решил, что съезжу сюда снова, один. Или с семьёй…

Появилась гитара, зазвучало «Мой адрес не дом и не улица», потом другие, хорошие и правильные песни. Я посмотрел на лица этих молодых энтузиастов. Подумалось, что напрасно мне мерещились здесь фальшь и показуха. Ребята действительно делают важное дело. И никакие начальники этого не испортят. Разве что примажутся сбоку и припишут часть заслуг себе, но то уже ладно.

Спев весь стройотрядовский репертуар, мы двинулись обратно.

На выходе к стоянке я обернулся к Олегу:

— Слушай, а машина с мусором ещё не уехала? Хочу сделать финальный кадр: кузов с мешками как результат труда.

— Машина… — Олег вдруг замялся.

Ребята запереглядывались, посмотрели в проход среди кустов и заметно приуныли.

— Там лучше не снимать, — Олег неопределённо махнул рукой. — Машина старая, вид у неё не очень… фотогеничный.

— А ну, пойдём-ка посмотрим, — вступил в разговор Паша, почуяв неладное.

Нас повели за густые заросли кизила, подальше от глаз туристов. Там, в глухом тупике, стоял большой грузовой прицеп. Вид у него был сиротский: колёса присели на ободах, пятна ржавчины проели борта. Прицеп был доверху забит мешками, запах выдавал, что лежат они там уже не день и не два. Снизу сочилась мутная жижа. Тонкий ручеёк этого «нектара» неторопливо прокладывал себе путь прямо к горной речке.

Комсомольцы стояли, опустив головы.

— Мы постоянно напоминаем, — мрачно объяснил Олег. — Каждый день обещают прислать трактор или тягач. Но — вот. Мы своё дело делаем, а дальше — сами всё видите…

Всё-таки не зря я подозревал неладное. Начальство и здесь смогло всё испортить.

Тут за кустами послышался шум подъезжающей легковой машины. Хлопнули дверцы.

— Эй, Олег, вы там где? — раздался бодрый голос. — Ну что, как всё прошло?