Два дня слежки за маньяком Пономаренко позволили мне узнать о нём много полезного. Пономаренко оказался существом привычки. Ровно в восемь утра он выходил из калитки и бодрым шагом направлялся к морю. Он игнорировал не пустой даже в такое раннее время центральный пляж. Он уходил влево, в сторону лагеря «Спутник», где берег щетинился камнями и небольшими скалами.

Изначально я переживал, что он может оказаться из тех «купальщиков», которые только мочат ноги у кромки воды. Но маньяк был не из таких. Совершая первый заплыв сразу после прихода на берег, он направлялся далеко за волнорезы, мерно и сильно загребая руками. Доплывал до утёса, что торчал из воды метрах в семидесяти от берега. Выбирался на скалу, отдыхал и плыл обратно.

Возвратившись, Пономаренко укладывался на покрывало и валялся среди гальки почти до одиннадцати. Второй раз он нырял уже перед уходом. Потом брёл домой, где скрывался в своей комнате до пяти вечера, пережидая жару. Вечером — короткий променад по набережной, один-два стакана вина и ранний отбой. Идеальный, законопослушный гражданин, если не знать, какая гниль прячется внутри этого упитанного тела.

На работе я взял отгулы, так что всё время принадлежало моей «охоте». В первый же вечер я проверил, что не ошибся. Нет, я узнал его по фото — но в том, что я ликвидирую именно маньяка, а не какого-то постороннего курортника с неприятной мордой, нужно было убедиться на все сто процентов. Так что в сумерках, пока этот тип прогуливался, я пробрался во дворик, сунул руку в приоткрытую форточку и дотянулся до защёлки, запирающей окно. Остальное было, как говорится, делом техники. В свете фонарика я отыскал документы. Я не ошибся, это был именно он.

На следующий день, дождавшись, когда Пономаренко вернётся с пляжа и закроет ставни, я подхватил баул с аквалангом и отправился к его любимым скалам.

Вода под утёсом была спокойной и прозрачной. Я нырял долго, методично изучая каждый выступ и каждую расщелину. Обросшие мидиями валуны чередовались с неглубокими провалами, а донное течение ощутимо тянуло в сторону открытого моря. Рельеф дна здесь оказался точь-в-точь таким же, как в Алуште, где Гия преподавал мне первые уроки погружения. Сначала от берега тянулось сравнительно мелкое каменистое плато, затем дно резко, почти вертикально уходило в тёмную бездну.

В районе утёса имелось своё небольшое плато на глубине пяти метров. Позади него обрыв был особенно тёмным и жутким.

Именно здесь, в тени огромной подводной глыбы, у меня окончательно выкристаллизовался план того, что я буду делать с любителем дальних заплывов маньяком Пономаренко.

Для реализации этого плана не хватало пары деталей. Сразу после подъема на берег я поехал в Алушту, в магазин «Турист». Там я приобрёл кое-что из походного снаряжения. Эта штука использовалось в альпинизме, но у меня были на неё другие виды.

Но оставалась ещё одна мелочь — проволока. Нужна была крепкая, стальная, способная выдержать серьёзное усилие. В магазинах такое не продавалось, а стихийный рынок «железячников» в Алуште сегодня почему-то не работал.

Вечером, когда посёлок Гурзуф погрузился в густые синие сумерки, я отправился к окраине. Там я ещё днём приметил свалку возле гаражей. В таком месте всегда можно разжиться полезным хламом. Я стал бродить там среди ржавых консервных банок и обломков шифера. Подсвечивал я себе факелом из свёрнутой газеты, купить в Алуште фонарик не догадался.

Внезапно темноту со стороны дороги прорезал резкий луч фонаря.

— Стоять на месте! — раздался громкий окрик. — Что здесь происходит?

Из-за угла дома вышли двое, в отблесках света мелькнули милицейские фуражки с кокардами. Настрой у стражей порядка был решительный.

— Что мы тут ищем в такой час? — спросил один, светя мне прямо в лицо. — Документы предъявляем.

Я сжал зубы от досады. Не хотел идти сюда по светлому, чтобы не привлекать внимания. А получилось ещё хуже. Я медленно полез в карман. К счастью, удостоверение у меня оказалось с собой.

— Редакция газеты «Крымский комсомолец», фотокорреспондент, — произнёс я, предъявляя книжечку в развёрнутом виде.

Милиционер долго изучал документ, переводя луч фонаря с фото на моё лицо.

— И что же забыла пресса ночью на помойке, товарищ Нещадов? — подозрительно спросил он. — Какие такие материалы или сенсации вы здесь разыскиваете?

— Глушитель на машине отвалился, — объяснил я, разводя руками. Газета от этого движения погасла, и я бросил её под ноги. — А мне завтра с утра в Симферополь ехать. Вот, ищу кусок проволоки, чтобы прикрутить хоть как-нибудь. На центральной улице такого не найдёшь, только здесь, на свалке.

Люди в форме перестали светить мне в лицо, переглянулись. Я заметил, что один из них незаметно принюхивается, и как бы невзначай вздохнул, выпуская в его сторону своё чистое, лишённое малейшего перегара дыхание.

— Что ж засветло не озаботились? — сказал второй милиционер. — Или у соседей бы попросили.

— Да какие тут соседи, — я выдавил из себя сконфуженную усмешку. — Одни такие же как я, курортники.

— Понятно, — старший вернул мне удостоверение. — Ладно, ищите дальше. Только аккуратно, не пораньтесь в темноте.

Они козырнули и не спеша зашагали прочь, по своим милицейским делам. Журналистов в восемьдесят пятом ещё уважают, подумал я, выдыхая и чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота.

Скоро я нашёл проволоку. Теперь у меня было всё, что нужно.

* * *

Я поднялся с рассветом, когда из-за штор только начинал пробиваться солнечный свет. Гурзуф дышал утренней прохладой, а тени от кипарисов казались особенно длинными. Взвалив на плечи акваланг и прихватив сумку, я тихо вышел из дома и зашагал вниз, к морю.

На набережной было пусто и непривычно тихо. Только вдоль кромки городского пляжа, мерно шурша по гальке, бежал трусцой поджарый дедок в линялых шортах. В море, с правой стороны, за волнорезами виднелись две головы ранних пловцов. Они были слишком далеко, чтобы обращать на них внимание.

Я пошёл влево, туда, где берег начинал топорщиться камнями. Остановился на полпути между городским пляжем и тем местом, которое облюбовал Пономаренко. Выбрал укромный пятачок за валунами. Достав из сумки проволоку и плоскогубцы, я принялся за подготовительные работы. Всё получалось так, как я и задумал. Пальцы Нещадова, может, и не были привычны крутить проволоку, зато я в своём водительском прошлом перекрутил её километры.

— Мужик, а чего это ты мастеришь? — раздался вдруг за спиной чей-то голос.

Я вздрогнул и чертыхнулся. Но тут же понял, что голос тот весёлый и явно не вполне трезвый. Обернулся. Сзади стоял помятый тип в расстёгнутой рубашке, покачиваясь и с любопытством пяля окосевшие глаза.

— Не видишь? — бросил я через плечо, не прерывая работы. — Грузило готовлю.

— Для рыбалки, что ли? — тип икнул и подошёл на шаг ближе.

— Ага, для рыбалки.

— Это ж на какую это рыбу? А?

Я затянул последнюю проволочную скрутку и наконец повернулся к нему.

— На большую, — сказал я, взглянув ему прямо в глаза. — На очень большую. И толстую.

Мужик хмыкнул, качнул головой и поплёлся дальше вдоль берега, что-то бормоча себе под нос.

Закончив с проволочными делами, я придвинул к себе акваланг и привычно облачился в подводное снаряжение. И принялся осуществлять задуманное дальше.

В свою комнату я вернулся примерно через час. И стал ждать, пока стрелка часов укажет на десять.

Страха насчёт предстоящего я не ощущал. Я думал, что буду нервничать и волноваться — ничего такого не было. Внутри поселилась какая-то суровая пустота и сосредоточенность. Я даже прилёг на кровать и неожиданно для самого себя провалился в короткий, глубокий сон.

В десять утра я снова был на ногах. Подхватив тяжёлый мешок с аквалангом, я не спеша двинулся к морю. По пути бросил короткий взгляд в сторону каменистого пляжа. Всё шло по графику: туша Пономаренко лежала тюленем на расстеленном покрывале.

Отойдя на своё старое место, я быстро облачился в снаряжение. Вес АВМ-5 на суше всегда казался мне чрезмерным, но как только вода сомкнулась над головой, тяжесть исчезла. Я глубоко вдохнул, слушая привычный щелчок лёгочного автомата, и заработал ластами.

Я плыл не торопясь, экономя воздух, пробираясь мимо обросших водорослями валунов. Добравшись до утёса, я обогнул его и вынырнул с обратной стороны, скрытый от берега высокой каменной стеной. Стащил маску, чтобы не выдать себя бликами. Осторожно выглянул: маньяк был там же, на берегу.

Теперь мне оставалось только ждать.

Наконец Пономаренко поднялся с покрывала и, лениво переступая по гальке, зашагал к воде. Он плеснул на себя ладонями из набежавшей волны, потом нырнул и поплыл в сторону утёса, по своему обычному маршруту.

Над морем, в ослепительно-синем небе, кружили чайки. Они кричали, протяжно, как будто кого-то жалели. В голове у меня не было лишних мыслей. Я знал, кто такой Пономаренко и что он делал со своими жертвами. Я его жалеть не собирался.

Дождавшись, когда он проплывёт половину расстояния, я натянул маску и ушёл под воду. Обогнув утёс, я занял позицию в расщелине, среди колышущейся морской травы. Теперь до встречи оставалось совсем недолго.

Большое белое туловище маньяка показалось сверху. Я дождался, когда он поравняется с выступом утёса, и метнулся к нему. Петля из прочной верёвки со скользящим узлом поймала его за щиколотку. Резкий рывок — и петля намертво затянулась.

Пономаренко мгновенно оказался под водой, не успев даже глотнуть воздуха. Я стремительно потащил его ко дну — туда, где в неглубокой расщелине лежал обломок бетонного бордюра. Притащить сюда этот кусок по подводному хребту было непросто, помогло то, что в воде даже такой груз становится легче.

Карабин на конце верёвки с глухим лязгом защёлкнулся за стальное проволочное ушко, которое я заранее закрепил на бетоне.

Началась короткая, отчаянная борьба. Руки маньяка попытались схватить меня, сорвать маску, но я этого не позволил. Он хлебнул воды в самом начале, и теперь его сопротивление быстро слабело. На бедре в ножнах у меня висел нож, но он мне не понадобился.

Маньяк задёргался на верёвке, как пойманная рыба. Это ему не помогло, бетонный якорь держал крепко.

Через две минуты всё было кончено. Тот, кто привык лишать дыхания других, только что и сам задохнулся в безмолвной толще моря. Это была справедливость, явленная в своём чистом, первозданном виде.

Я дождался, когда маньяк окончательно станет неподвижным. Схватившись за обломок бордюра, я с усилием потащил его вместе с привязанным телом к краю подводного обрыва. Один мощный толчок — и тяжёлый бетонный блок, увлекая за собой мертвеца, соскользнул вниз, в черноту. Я завис в толще воды, наблюдая, как они медленно уходят всё глубже, превращаясь в едва заметное пятно. Там, среди темноты и ядовитого сероводорода, маньяку было самое место.

До моих ушей донёсся монотонный, высокий пищащий звук, что разносился в воде. Наверху, где-то далеко отсюда, проплывала моторная лодка, а может, скоростная «Комета» на подводных крыльях.

Я поправил маску, проверил остаток воздуха в баллонах и плавно заработал ластами, направляя себя в сторону берега.

* * *

Когда я сообщил, что выезжаю на день раньше срока, хозяйка съёмной комнаты поджала губы.

— Как хотите. Но деньги за оставшиеся сутки не верну, и не просите, — отрезала она, сложив руки на груди. — Я только сегодня троим отказала, на три недели люди приехали. Убытки от вас одни…

Я посмотрел на её недовольное лицо и невольно усмехнулся.

— Ничего, сейчас наверняка кто-нибудь прибежит. А вы им скидку сделайте в размере моего трёшника.

Хозяйка скептически кивнула. По её глазам было понятно, что скорее Медведь-гора сползёт в море, чем она скинет хотя бы пятьдесят копеек. «Эх, тётка, — подумал я про себя, — интересно, не тебя ли я избавил от того, чтобы на твоей шее сомкнулись чужие жестокие пальцы?..»

Уже на подъёме к шоссе, когда лямка баула с аквалангом в очередной раз больно врезалась в плечо, я остановился перевести дух. Вдали искрилось под полуденным солнцем море, и вдоль берега проходил необычный корабль. Это был не белый прогулочный катер и не серый борт пограничников — отчётливо виднелись высокие мачты и полотнища парусов.

Рядом, у парапета смотровой площадки, столпилось несколько человек. Все увлечённо смотрели туда же, куда и я.

— Смотри, мам, настоящая старинная шхуна! — раздался звонкий детский голос.

— Кино это снимают, — авторитетно пояснил мужик в завязанной узлом рубахе. — Утром ещё катера съёмочной группы там крутились.

— А как называется? — спросил кто-то.

— А чёрт его знает.

— Хорошее название, — усмехнулся я и потащил свой груз дальше.

Домой добрался уже под вечер. Тяжёлый брезентовый мешок с аквалангом и дорожная сумка прижимали меня к земле. Когда я ввалился в наш длинный коммунальный коридор, навстречу мне попался дед Кузьмич. Он шёл, постукивая костылём, потом замер у своей двери, буравя подозрительным взглядом мою ношу.

— Что ты там за железо таскаешь, Ваня? — прохрипел он. — Нагрузился, как тот самосвал.

Я ничего не ответил, только кивнул и зашёл к себе. Сил не было ни на что — ни на душ, ни на ужин. Я рухнул на кровать прямо в одежде и мгновенно провалился в сон.

Из небытия меня вырвал осторожный, едва слышный стук в дверь. Стучали настойчиво, но негромко, будто не хотели привлекать внимания — ничьего, кроме моего.

— Ваня, спишь? — донеслись приглушённые слова, и я узнал голос Гриши-спекулянта. — Рации будешь забирать?

Я с трудом продрал глаза и поплёлся открывать. В коридоре стоял Гриша, прижимая к груди объёмный свёрток. В этот же момент другая дверь со скрипом приоткрылась, и в щели показалась небритая физиономия Кузьмича.

— Рации какие-то… — пробормотал дед, выставив вперёд волосатое ухо. — Шпионы, что ли, развелись?.. Совсем страх потеряли.

«Тоже, видать, любит дед приложиться к бутылке, как и сосед Семён, — мелькнуло у меня в голове. — Мерещится всякое среди ночи».

Я втащил Гришу в комнату и плотно прикрыл дверь. Спекулянт развернул бумагу: на стол легли две радиостанции. Выглядели они солидно — в чёрных кожаных чехлах, с ремешками, со стальными клипсами на ремень. На отдельных проводах от них отходили микрофоны.

— Вот, как договаривались, — Гриша подмигнул. — Пятьдесят рублей за обе. Вещь полезная, рабочая.

Я внимательно осмотрел аппараты, покрутил ручки настройки.

— Гриша… А где зарядки? Как без них заряжать аккумуляторы?

Григорий состроил удивлённый взгляд.

— Так про «стаканы» ты ничего не говорил. Я откуда знаю — думал, может, у тебя есть где заряжать, на работе там или в какой-нибудь мастерской. Я тебе технику принёс, а как её питать — то уже твои заботы…

Про «хозяина раций», о котором упоминалось раньше, он теперь уже не заикался.

— Но без них это просто кусок железа, Гриша, — нахмурился я. — Зачем мне рации без питания? Это несерьёзно.

Мы спорили минут пять. Гриша стоял на своём, я давил на то, что приносить такой некомплект просто стыдно. Но рации в кожаных чехлах манили неудержимо. Я уже представлял лицо Игоря, когда он возьмёт их в руки. Сын будет счастлив. Даже если рации пока не рабочие, а просто бутафория.

— За сорок заберу, — решил я.

Сторговались на сорока пяти.

— Больше скинуть не могу, сам в убытке буду, — бормотал Григорий, суя купюры в карман.

Он пошлёпал к двери, и я шагнул его проводить. В полумраке коридора я чётко увидел, как дверь Кузьмича снова шевельнулась. Из узкой щели на меня смотрели любопытные глаза деда, жадно ловящие каждое движение «шпионов».

* * *

Утром в коридорах редакции стоял привычный утренний гул: стрекотали пишущие машинки, в кабинетах галдели весёлые голоса. Запах свежей типографской краски уже ощущался как родной.

Но до родного кабинета я дойти не успел. На полном ходу меня бесцеремонно перехватил Артур Валентинович Бойко. Заместитель главреда сегодня был в образе: безупречный прямой пробор, отглаженный серый пиджак и надменный взгляд человека, который уже видит себя в самых высоких креслах.

— Нещадов, на пару слов, — кивнул он, увлекая меня к окну в конце коридора.

Мы отошли.

— Что это за мода пошла — отгулы по телефону брать? — пророкотал он. — Редакция — не проходной двор и не твоя личная вотчина. Мы ведь можем тебя и полставки перевести за такое отношение к своим обязанностям. Какие такие дела заставили тебя бросить работу — и это в разгар летнего сезона?

— Личные дела, Артур Валентинович, — ответил я, пропустив замечание насчёт полставки мимо ушей.

— Какие ещё личные?

— Личные дела потому так и называются, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — что о них не всегда уместно говорить кому бы то ни было. Даже руководству.

По-хорошему, мне следовало бы быть с ним посдержаннее. Но, ответив в таком ключе, я не стал об этом жалеть. Очень мне не нравился этот нахальный хлыщ. И прежний Нещадов, я это чувствовал, относился к нему примерно так же, только молчал.

Бойко заметно напрягся. Моя спокойная уверенность явно не вписывалась в его картину мира, где подчинённый должен либо оправдываться, либо смиренно просить прощения. Казалось, теперь он не знает, что мне ответить. Тут кто-то к нему обратился, и он, воспользовавшись этим, оставил меня в покое.

Когда через пятнадцать минут началась планёрка, Бойко за столом всё ещё не вернувшегося из отпуска главреда чувствовал себя вполне уверенно. Начал он с дежурной политинформации, потом была пара коротких обсуждений текущих дел с начальниками отделов. А дальше он неожиданно заговорил об отсутствии инициативы у сотрудников.

— Огонька в глазах нет, товарищи. — он с удручённым видом обвёл взглядом присутствующих. — Плывём по течению. Нужны свежие идеи, новые темы. В рамках рекомендаций ВЛКСМ для молодёжной прессы, конечно, — добавил он. — У кого есть предложения?

В кабинете повисла тишина. Коллеги старательно изучали свои блокноты или полировку стола. О том, что инициатива бывает наказуема, рабочий и служащий народ отлично знал уже и в те времена. Марго тоже молчала, хотя по глазам было видно: придумывает для меня какую-нибудь пакость.

Наконец, подал голос мой непосредственный начальник.

— Артур Валентинович, — преданным голосом начал Пахомов, — а давайте сделаем серию «Улицы нашего города». Молодёжь должна знать родную историю, чтить традиции. Будем иллюстрировать материалы качественными снимками…

Память Нещадова подсказала, к чему клонит старый лис, и я с трудом сдержал усмешку. Пахом просто хотел легально бездельничать, подсовывая в номер снимки из своего архива. Или щёлкать здания в двух шагах от редакции. «Меньше беготни — больше гонорара» — таков был его старый девиз.

— Опять вы за своё, Ефим Петрович, — поморщился Бойко.

Видимо, заместитель главреда давно раскусил эту пахомовскую хитрость.

— Ещё предложения?

Предложение оказалось у одного человека. У меня.