Из вечерней темноты выступил человек. Пахнуло застарелой гарью и сивушными маслами. Это был Семён, сосед-погорелец. Звук характерного бульканья в ночной тишине двора сработал для него как магический призыв. Вид у мужика был помятый, но ноздри трепетали, безошибочно ловя знакомый аромат.

— В честь чего праздник, маэстро? — просипел Семён, преданно глядя на стакан в моих руках. — Тут народные гулянья в самом разгаре, а я и не в курсе дела…

Соседи иронично зашушукались: надо же, мол, почуял.

— Не лезь, Сёма, не до тебя сейчас! — отец Светы отодвинул пьяницу плечом. — Не видишь, дело у нас? Собаку спасаем.

Семён обиженно покривил лицо, но отходить не спешил — продолжал следить за каждым движением стакана.

Я опустился перед псом на корточки. Рейган лежал неподвижно, лишь бока тяжёло шевелились от его сиплого дыхания. Он повёл затуманенным глазом, не понимая, что за суета поднялась тут вокруг него. Пёс был крупный, такой цапнет — мало не покажется. Но сил на подобное у него сейчас совсем не оставалось.

Я на мгновение задумался, кому доверить самое ответственное. Семён тут же подался вперёд, протягивая дрожащую ладонь, но я сделал вид, что не замечаю его.

— Держи, Аркадий, — я протянул стакан отцу Светы. — Лей аккуратно, когда я скажу.

Сам я потянулся к голове пса, осторожно погладил его по жёсткой шерсти за ушами.

— Захаровна, посвети фонарём, — попросил я. — Только не в морду ему, а чуть в сторонку.

Старушка послушно направила жёлтый луч, и я увидел, как блеснули в темноте собачьи зубы — большие, крепкие, способные дробить кости. Пёс почувствовал неладное, издал утробный рык, но сопротивляться по-настоящему у него не вышло.

— Ну, вперёд, — прошептал я.

Я крепко обхватил собачью морду, надавливая пальцами на челюсти. Зубы нехотя разомкнулись. Собака заскулила, пытаясь вырваться, её лапы слабо заскребли по земле.

— Давай! — скомандовал я.

Отец Светы, прикусив губу от напряжения, медленно влил водку прямо в горло псу. Пёс булькнул, захлебнулся, его тело на мгновение выгнулось дугой. Я сжал ему голову, не давая выплюнуть «лекарство», пока не почувствовал судорожный глоток.

Как только я разжал руки, пёс вскочил на подкашивающихся лапах. Он издал серию хриплых, лающих звуков, словно пытался избавиться от обжигающего вкуса спирта, и, пошатываясь, скрылся в зарослях высокой травы.

— И охота же вам продукт переводить… — тоскливо вздохнул Семён, уставившись на пустой стакан. — Столько добра — и псу под хвост. Причём в самом буквальном смысле.

— Да иди ты, охламон, — Захаровна со смехом замахнулась на него пустой бутылкой. Пьяница, ворча что-то про себя, поспешно ретировался в темноту двора.

Света, всё это время печально сидевшая в сторонке, подбежала ко мне. Её глаза в свете фонаря казались огромными.

— Дядь Вань… он поправится? Не умрёт?

Я замялся, вытирая руки о штаны. В голове вертелись скептические фразы, но говорить их было, конечно, нельзя. Тут из темноты, куда ушёл Семён, донёсся его клоунский голос:

— Конечно, выживет! Завтра за добавкой прибежит, ещё и хвостом вилять будет, опохмела просить!

Я невольно улыбнулся и посмотрел на девчонку.

— Должен, Света. Надеюсь, поправится твой друг. Природа — она сильная, ей только иногда чуть-чуть помочь надо.

Она кивнула, шмыгнула носом и побежала к родителям.

Я немного постоял, послушал стрёкот цикад и далёкий шум ночного города. Потом в соседнем доме кто-то стал терзать гитару, и я побрёл к себе.

* * *

Утро в редакции «Крымского комсомольца» поначалу выдалось обычным. На лестнице гремели шаги, в кабинетах галдели, стрекотала пишущая машинка какой-то самой трудолюбивой машинистки. Пахло сигаретами и свежей типографской краской. На подоконнике в коридоре сидел дежурный курьер, рядом высились перевязанные бечевой газетные стопки.

В холле я столкнулся с Ириной из отдела писем. Память Нещадова сработала на удивление чётко: Ирка, одноклассница, мой надёжный союзник в редакционных делах. Она расплылась в улыбке, прижимая к груди пухлую папку — наверное, с обращениями трудящихся.

— Отлично выглядишь, — искренне похвалил я.

Ей можно было отпускать комплименты без опасений, что она их неправильно истолкует: Ирка была давно и счастливо жената.

— Спасибо, — отмахнулась она. — Слушай, видимся почти каждый день, а я всё забываю спросить… Как там наши, вы всё так же общаетесь? Как Боря, Витя Кириллов, Ноговицын? Вы же по-прежнему команда, не теряете друг друга?

— Да виделись недавно, — я почувствовал, как на губах сама собой появляется усмешка. — У них всё по-старому. Один ворует, другой режет, третий в консервы закатывает.

— А ты всё это фотографируешь! — Ирина прыснула, сразу поняв мой ироничный намёк на профессии наших с ней одноклассников.

— Ой, ну ты в своём репертуаре! Молодцы вы всё-таки, что дружите, не теряетесь… Ладно, беги, — она подтолкнула меня, посмотрев через моё плечо, — вон, заходят уже. А то Бойко сегодня чего-то совсем не в духе.

Я кивнул ей и отправился в кабинет главного редактора.

В девять ноль-ноль в кабинете собрались все, кому это сегодня полагалось. Расселись за длинным столом. Главред был в отпуске и отдыхал в санатории, так что место во главе стола занял его заместитель, Бойко. Ему было лет тридцать пять — типичный карьерист, с прямым пробором и слегка надменным взглядом.

Собрание началось с краткой политинформации: курс на ускорение, интенсификация производства и прочее в таком же духе. Всё это Бойко зачитал по бумажке, почти не поднимая глаз. Затем рутина продолжилась: решали, кому на какие репортажи ехать, заведующие отделами обсуждали распределение газетных полос. Я тихо зевал в кулак, Паша что-то рисовал в блокноте, Марго в модном жакета царапала длинными красными ногтями полированную столешницу.

— А теперь, товарищи, — Бойко внезапно понизил голос, и в кабинете воцарилась звенящая тишина, — я вынужден перейти к очень неприятному моменту. У нас едва не произошло вопиющее ЧП. Если бы не бдительность Ольги Геннадьевны… Ей нужно сказать огромное человеческое спасибо. А вот «спасибо» в кавычках заслужил наш фотокорреспондент Нещадов…

Это было неожиданно. Что такое у них здесь случилось? Я замер, чувствуя, как все взгляды устремились на меня.

Бойко резко захлопнул папку и осмотрел присутствующих. Потом приподнялся и театральным жестом швырнул на середину стола сигнальный номер газеты.

— Полюбуйтесь. Прошу всех внимательно посмотреть на первую полосу.

Газета пролетела по сукну и остановилась точно в центре стола. Коллеги вытянули шеи, по кабинету пошёл неясный шёпот. Никто не понял, в чём дело — на первый взгляд, там был обычный репортаж, открытие нового цеха в Красноперекопске. Тянуть руки к газете никто не решался. Тогда все уставились на ту самую Ольгу Геннадьевну. Она трудилась здесь в должности ответственного секретаря.

Сам я, едва взглянув на газетный разворот, сразу всё увидел и понял. Память Нещадова услужливо подкинула воспоминание о том, что было ещё до меня.

Неудачный кадр. Вид общего собрания на улице перед воротами цеха. Трибуна, начальство, почётные гости, толпа рабочих. На заднем плане большой плакат: «Слава КПСС». Его частично перекрыло бетонным столбом. И над трибуной явственно читается: «Слава СС».

Никто так ничего и не понимал, Ольге Геннадьевне пришлось объяснить. Она взяла газету в руки, показала:

— Вот…

Нехорошие слова произнести не решилась, только провела по ним пальцем. По рядам присутствующих пронёсся придушенный вздох.

— Вы представляете, — снова вступил Бойко, — что было бы, уйди номер в таком виде в типографию? Как бы с нас со всех спрашивали… В какие кабинеты вызвали…

По его лицу я понял, что ему и правда страшно. Не за жизнь и свободу, конечно — а за карьеру. Но для него карьера и была важнее всего на свете.

— Ефим Петрович, — взгляд его упёрся в Пахомова, и тот вздрогнул. — Вы-то куда смотрели? Вы же должны контролировать работу своих подчинённых.

Пахом порывисто поднялся.

— Виноват, Артур Валентинович. Полностью с вами согласен. Со стороны Нещадова это… это вопиющая безответственность! — он метнул в меня полный злобы и возмущения взгляд. — Я всегда говорил, что у Нещадова хромает идеологическая подготовка! Это же надо — так подставить коллектив… Артур Валентинович, я лично прослежу! Буду теперь проверять каждый его снимок, каждый негатив!

Он снова зыркнул на меня.

— А этому… вредителю… предлагаю влепить строгий выговор! С лишением премии! И рассмотреть вопрос о переводе его на половину зарплатной ставки.

Бойко кивнул и обвёл взглядом сотрудников редакции. Ольга Геннадьевна брезгливо отодвинула от себя газету. Все сидели молча.

— Да это же просто ерунда, — послышался негромкий голос. — Курьёз, неудачный ракурс. Никто бы ничего и не заметил.

Это говорил Паша, верный товарищ Нещадова. Мой товарищ.

— А если бы — заметили? — веско проговорил Бойко. — Что тогда? Это же можно подать не как простое головотяпство. А как идеологическую диверсию. В советской молодёжной газете — и вот такое!

Паша пробурчал себе под нос что-то неразборчивое и умолк.

Я молча смотрел на сигнальный номер. В голове стояла отчётливая картинка из памяти Нещадова. Он отбраковал этот кадр. Перед этим показал Паше, они вдвоём посмеялись. Или не вдвоём, там были ещё люди. Из корзины для брака фото никак не могло попасть в папку для вёрстки. Никак. Если только… кто-то не вытащил его оттуда специально.

Я поднял взгляд и поймал мимолётный, скользящий взор Маргариты. Она сидела напротив, чуть в стороне, сложив руки на коленях. На её губах застыла едва уловимая, торжествующая усмешка, а в глазах на мгновение мелькнул холодный, расчётливый блеск. Она тут же отвела взгляд, начав рассматривать свои ногти. Но этого мгновения мне хватило.

Всё понятно. Мои брошенные в столовой слова крепко её уязвили. Настолько, что она решилась мне отомстить.

— Ну, Нещадов? — Бойко уставился на меня своим тренированным начальственным взглядом. — Что скажешь? Или тоже считаешь, что это ерунда и никто бы не заметил?

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только стрёкотом пишущих машинок за стеной. Все взгляды скрестились на мне.

Так, подумал я. У Маргариты, насколько я помнил из обрывочных воспоминаний Нещадова, была подруга верстальщица. Марго могла уговорить её «заменить неудачный кадр», сославшись на мою просьбу. Но это вряд ли. Скорее она сама, вытащив отбраковку из корзины, втихую подложила её в нужную папку. Проверить это было невозможно.

Я посмотрел на Маргариту. Она сидела с безучастным видом и рассматривала маникюр.

Что делать? Начать разбираться? Я представил, как это будет выглядеть. Фотограф, пойманный на грубейшем ляпе, начинает перекладывать вину или обвинять коллегу в диверсии. Всё это — без единого доказательства. Жалкое будет зрелище.

Я выпрямил спину и встретил взгляд Бойко.

— Моя вина, товарищи, — произнёс я ровным голосом. — Недосмотрел.

Я сделал паузу и перевёл взгляд на Маргариту. Она на секунду подняла глаза, и я увидел в них мелькнувшее разочарование. Похоже, она ждала от меня другой реакции: скандала, потери лица. Ну, хоть тут я её переиграл.

— Обязательно сделаю выводы на будущее. Такого… — я чуть усмехнулся, глядя ей прямо в глаза, — больше точно не повторится.

Меня ещё какое-то время поотчитывали, потом объявили выговор и лишили премии за этот месяц. Но том собрание в кабинете главреда закончилось.

* * *

Я спустился по лестнице и минут пять походил по улице Горького. Пусть коллеги думают, что я переживаю. Когда вернулся и зашёл в фотокабинет, Пахомов вскинул на меня порицающий взгляд.

— Куда ты смотрел? Меня вон из-за тебя…

— Так получилось, — сказал я таким тоном, что он сразу замолчал.

Поскрипев стулом и справившись с удивлением, Пахом решил меня всё же повоспитывать. Он завёл старую шарманку: надо навести порядок с негативами. Я закончил с ними ещё в прошлый раз, но ему об этом говорить не стал. Вместо этого сказал:

— Сейчас не могу, надо идти.

— Куда это? — по новой удивился мой начальник.

— Спецзадание, — я похлопал висящий на шее фотоаппаратный кофр. — От Артура.

С этими словами я развернулся и ушёл. Я был уверен, что уточнять насчёт моего ухода Пахом к заму главреда не пойдёт. После недавней взбучки он просто побоится лишний раз показываться тому на глаза.

Минут через десять энергичной ходьбы я оказался у входа на Центральный рынок. А ещё через пять отыскал то, что было мне нужно.

На «пятачке» за рынком шла своя тихая жизнь и торговля. Здесь, среди разложенных на газетах транзисторов, резисторов, катушек индуктивности, старых приёмников и ворованных с завода микросхем, я надеялся найти то, что Нещадов пообещал сыну. Рации. Хоть какие-нибудь

Я медленно шёл вдоль рядов, присматриваясь.

— Рации есть? Переносные, чтобы в руке держать, — негромко спрашивал я, останавливаясь то у одного, то у другого продавца.

Народ реагировал одинаково: подозрительный взгляд, короткое «нет» и потеря интереса. Здесь, в восемьдесят пятом, торговля радиостанциями пахла серьёзными неприятностями. Я прошёл почти всю площадку до конца, и везде было то же самое.

Наконец один из торговцев, хмурый тип, торгующий паяльниками, кивнул мне в сторону подворотни.

— Есть два комплекта, модель «Ласточка», — буркнул он, когда мы отошли. — Рабочие, почти новые. За оба — восемьдесят рублей.

Я невольно присвистнул. Восемьдесят! Неслабо. С учётом того, что полчаса назад меня лишили премии, а ещё грозились перевести на полставки, сумма казалась заоблачной.

— Подумаю, — выдавил я, понимая, что продавец вряд ли будет меня ждать.

Нужно было собраться с мыслями.

Отступать от своего намерения добыть рации я, конечно, не собирался. Потому что: мужик сказал — мужик сделал. По этому принципу жил я сам. Так же собирался воспитывать и Игоря, своего обретённого сына.

А пока я добрался до кольца, втиснулся в междугородний троллейбус и под мерный гул мотора поехал в сторону Алушты. Знаменитая трасса через Ангарский перевал была живописной и радовала глаз. А почти полтора часа времени позволили привести мысли в порядок и многое обдумать.

Чтобы в самой Алуште доехать до места, пришлось взять такси. Стройка гремела и пылила, как в прошлый раз. За ней плескалось море. Я пробежал вдоль бетонных коробок и отыскал нужный причал.

На спасательной станции сказали: «Гия в море, жди». Я уселся на перевёрнутую лодку, разглядывая горизонт. Минут через десять из прибоя показались три фигуры. Широкоплечий и загорелый Гия шёл первым. За ним, неуклюже переставляя ноги в ластах, выбирались на гальку две стройные девушки. Все они были в масках, с баллонами за спиной.

Гия узнал меня, подошёл, протянул мокрую руку. Бросил: «Сейчас, уже заканчиваю». Стал помогать девчонкам освободиться от снаряжения. Когда те сбросили маски, то оказались ничего так, симпатичными.

— Так, красавицы, разбор полётов! — зычно хохотнул Гия, укладывая баллоны и ласты на прибрежную гальку. — Под водой главное что? Правильно, не забывать дышать! А вы вцепились в загубники, как в последний шанс на замужество.

Девушки, раскрасневшиеся и довольные, смотрели на него с обожанием. Немного их интереса досталось и мне.

— О, Гия, а это ваш друг? — спросила одна, поправляя мокрые волосы.

— Конечно! — Гия широко улыбнулся. — Познакомьтесь, это Иван, лучший фотограф всего крымского полуострова. Если захотите портрет на фоне заката — только к нему.

— Хотим, хотим портреты! — кокетливо захихикали они, переглянувшись.

Гия поговорил с ними ещё, они обсудили недавний заплыв. Скоро девушки, весело оглядываясь, ушли в сторону раздевалок. Тогда Гия повернулся ко мне.

— Ну, Вано, какими судьбами? Решил сделать фоторепортаж о подводных тружениках южного побережья?

Я отметил, что при девушках он разговаривал с довольно сильным акцентом. Исчезли девушки — акцент стал значительно меньше.

— Можно и фоторепортаж, — усмехнулся я. — Но вообще я хотел с твоей помощью освоить погружения с аквалангом. В сжатые сроки. И по-настоящему.

Грузин резко взмахнул головой, выгоняя попавшую в ухо морскую воду.

— Конечно, я научу. Я же помню наш уговор: ты никому не показываешь снимки с теми пьяными бегемотами, я тебя обучаю.

Тогда я рассказал ему, что никаких пьяниц я в тот раз не снимал. Они сами так подумали, и перепугались на пустом месте.

— Вот дурачьё, — рассмеялся Гия. — А ты молодец, что сказал. Нас, честных людей, так мало…

— Да и скромных тоже, — добавил я.

Мы дружно посмеялись вместе.

— За обучение я буду платить, — сказал я, и тут же добавил, прерывая его возражения: — Мне же потребуется не одно-два занятия, больше. Когда я стану приезжать сюда каждый вечер, ты быстро пожалеешь о своём великодушии.

— Резонно, — согласился Гия, поразмыслив. — Но с тебя я возьму дешевле, чем с других. Даже чем с этих московских красавиц. И спорить с этим ты не думай.

Я и не собирался.

— Зачем тебе это? — спросил он. — Почему увлёкся?

— Хочу подводную съёмку освоить, — дал я заранее придуманный ответ. — Есть идеи. Там, под водой, большой простор для творчества.

— Хочешь стать лучшим ныряльщиком среди фотографов и лучшим фотографом среди ныряльщиков? — усмехнулся грузин. — Понимаю.

Он подтащил ко мне аппарат, поставил, вдавив баллон в хрустнувшую гальку.

— Ладно, ученик, слушай сюда…