Ко мне направлялась компания из четырёх человек, и я напрягся. Это ещё что за новости? Мелькнула мысль о произошедшем с Эдиком: его вот так же выхватили толпой, и последствия были известны. Может, наша компания перешла кому-то дорогу, а мы про то и не знаем?
Но нет, эти ребята не походили на гопников. Да и не ребята они были, а мужчины в возрасте под сорок. И выглядели солидно: импортные майки и шорты, кожаные шлёпанцы, дорогие солнцезащитные очки. Лица были красными, а в глазах читалась какая-то претензия.
— Ты это… — самый грузный из них, с щекастым нахмуренным лицом, подошёл вплотную. — Ты нас в кадр взял? А кто тебе это позволял? Кто позволял, а?
Другие встали рядом с ним плечом к плечу.
— Здесь ведомственный санаторий, вон за кустами здание. А ты кто такой? Как ты сюда прошёл, через стройку?
Я присмотрелся к территории позади них. Чуть поодаль, в тени навеса, виднелась накрытая «поляна»: на газете были разложены хлеб, огурцы, колбаса с сыром. Посередине этого натюрморта зияло пустое место — спешно убранная бутылка «Столичной» угадывалась там с полной отчётливостью. Всё сразу стало понятно.
— Фотокорреспондент газеты «Крымский комсомолец», — сухо представился я, убирая камеру в чехол.
Это произвело впечатление. Компания быстро переглянулась, отступила на шаг-другой.
— Газета… — прошептал один. — Вот попали…
— Да пускай, — махнул рукой другой, — порешаем.
— Куда порешаем? Ты что, не знаешь, что сейчас творится, — опасливо прогнусавил третий. — С этим делом можно так встрять, что пиши пропало. Никто и разбираться не будет…
— Ага, лучше попасть под трамвай, чем под кампанию, — закивал первый.
Надо же, как их тут напугали с этим «сухим законом», подумалось мне. Даже в отпуске, на отдыхе, и то боятся пропустить по рюмашке, чтобы об этом не стало известно посторонним.
— Да какого чёрта! — ударил себя в грудь щекастый, что начинал наскакивать первым. — Слышь, ты, корреспондент. Мы тут культурно отдыхаем, общаемся в неформальной обстановке. И без спросу нас снимать не нужно, понял?
— Да я тут стройку снимаю, — усмехнулся я. — Вы мне и даром не нужны, пейте хоть залейтесь.
Глаза щекастого блеснули хмельной самоуверенностью.
— Стройку? Это хорошо. Вот и иди, снимай её дальше. А эту плёночку, на которой случайно оказались мы, её ты сейчас давай-ка, засвети.
— Да ты обалдел, дядя? — опешил я от такой наглости. — У меня там куча кадров отщёлкана.
— Ты как разговариваешь? — взвился мой хамоватый собеседник. — Щенок! Фотограф несчастный! Да ты знаешь, кто я⁈ Так ты узнаешь!
Другие застыли, соображая, что же им делать — то ли успокаивать своего разбушевавшегося товарища, то ли выступить с ним одним фронтом. А он уже пёр на меня бульдозером. И мне нужно было реагировать.
— Так ты, гражданин отдыхающий, не только распиваешь спиртное в общественном месте? — недобро ухмыльнулся я в потное багровое лицо. — Ты ещё устраиваешь пьяный дебош и оскорбляешь работника советской печати при исполнении им своих служебных обязанностей?
Я щёлкнул кофром, доставая наружу фотоаппарат.
— Ну так я могу заснять не только стройку. Если ты, — я ткнул пальцем ему в грудь, — так на этом настаиваешь!
Возникшая на пустом месте, стычка эта была мне совершенно не нужна. Я просто не смог сдержаться. Очень уж не люблю хамов и наглецов.
— Послушайте, дорогие, зачем так шумите? — раздался вдруг спокойный голос с мягким грузинским акцентом.
Со стороны моря вышел мужчина лет тридцати пяти. Поджарый, высокий, носатый, с тёмным от глубокого загара лицом. На нём была выцветшая тельняшка и длинные шорты, курчавую голову венчала белая капитанская фуражка.
Он смотрел на нас с флегматичной уверенностью хозяина этих мест.
— Гия! — мои собеседники явно обрадовались появлению этого персонажа. — Гия, скажи ему!
Они окружили его, как внуки окружают своего мудрого дедушку, и забубнили все разом. «Вылез откуда-то… Газета… Под статью хочет подвести… — донеслись до меня обрывки их жалоб. — Ты, как местный, посодействуй…»
Грузин мягко отстранил их и подошёл ко мне.
— Гия, — протянул он руку, — здешний Нептун.
Его лицо светилось иронией и спокойствием. Я взглянул в ту сторону, откуда он появился, и увидел сложенные на пирсе баллоны, ласты и чёрный аквалангистский костюм. Ага. Вот кто это, значит, там нырял.
Не додуманная ранее до конца мысль снова вспыхнула у меня в мозгу. Теперь всё встало на свои места.
Чёрный силуэт в море, отсутствие следов, глубина, поглощающая любой звук. Я понял, как мне ликвидировать маньяка Пономаренко. Его не нужно выслеживать по узким курортным улочкам и поджидать на парковых тропинках. Он сам придёт туда, куда приходят все — на пляж. Он будет купаться в море. И одно из этих купаний станет для него последним. Потому что там его будет поджидать недобрый подготовленный ихтиандр, умеющий дышать под водой.
Маньяк нырнёт — и назад уже никогда не вынырнет.
— Иван, — ответил я на крепкое рукопожатие грузина. — Давно хотел научиться плавать с аквалангом.
Дорога обратно в Симферополь получилась изматывающей. УАЗик взбирался в гору с трудом, натужно гудя двигателем, со скоростью 30 км/ч. Радиатор грозился закипеть, и Михалыч останавливался, чтобы дать ему охладиться, раз, наверное, десять.
Доползли, наконец, до перевала, и дальше поехали уже нормально.
Но меня эти трудности почти не заботили. Я думал о том, как мне повезло. Знакомство с человеком, который оказался инструктором-аквалангистом при кружке в местном пансионате, оказалось очень удачным поворотом. В обмен на то, что я не устрою неприятностей его знакомым (а по совместительству — довольно «жирным» клиентам), он пообещал сделать из меня аквалангиста. Причём в моих планах было уложиться в самые короткие сроки. Теперь я должен был приехать к нему на днях и договориться обо всём окончательно.
Но это были планы на будущее.
А сегодня вечером, смыв с себя дорожную пыль, я отправился по одному уже знакомому адресу. Затихающий город дышал тёплым асфальтом и запахом жареных семечек, что продавали сидящие у остановки старушки. А букет роз у меня в руке дышал своим особенным ароматом.
Я шёл к бывшей супруге Ивана Нещадова, Наталье.
Память прежнего хозяина тела подкидывала лишь обрывки их недавнего прошлого. Ссоры, обиды, горькое обоюдное молчание по нескольку дней. Смутная картина расставания. И тяжёлое, рвущее душу чувство вины, от которого хотелось лезть на стену.
Наталью мой приход определённо удивил. Но едва ли обрадовал. Цветы она взяла, занесла в квартиру. Потом мы вышли с ней прогуляться по улице, это я так предложил.
Она выглядела усталой, но очень красивой. Это была та красота, которую не портят ни домашний халат, ни отсутствие макияжа. Мы пошли по тихой улочке. Между нами было полметра — и воздух в этом промежутке, несмотря на летнюю духоту, явственно отдавал прохладой.
— Зачем ты пришёл, Ваня?
Наталья не смотрела на меня. Она обхватила свои плечи руками, как будто её знобило от того холода, который от неё же и исходил.
— Поговорить хотел, — ответил я.
— Поговорить… — моя собеседница вскинула на меня быстрый взгляд. — Да ты уже всё мне сказал, что тут можно добавить…
Я жестом остановил её.
— Я многое понял, Наташ. По-другому на всё посмотрел…
— Понял он… — Наталья горько усмехнулась. — А поезд уже ушёл, Ванечка. Рельсы разобрали и шпалы на дрова пустили.
— Не надо так говорить.
Я сделал шаг к ней, стараясь всё делать мягко.
— Не спеши окончательно перечёркивать нашу с тобой жизнь.
Она остановилась и посмотрела на меня прямо и неприязненно.
— Нет никакой «нашей с тобой жизни», ты разве ещё не понял? Есть ты, а есть я… Не мучай меня больше, у меня только-только жизнь налаживаться начала.
Я молчал, понимая, что она имеет в виду. Дядя Петя, о нём рассказывал сын. Который на мотоцикле. Похоже, в сердце Натальи он стремительно вытеснил её бывшего мужа. Полищук хренов.
— Послушай, я знаю, что натворил много дел, — сказал я. — Но ведь было и другое. Неужели всё это можно просто взять и перечеркнуть одной, пусть и серьёзной ошибкой? Дай мне шанс, Наташа. Всего один шанс всё исправить. Ради того, что у нас когда-то было.
Наталья замерла. В тусклом вечернем свете я увидел, как дрогнули её губы. Она отвела взгляд, и мне показалось, что в её глазах блеснула влага. Этот жест отозвался в чужой памяти, и у меня непроизвольно перехватило дыхание. Прежние чувства этой женщины не умерли, что бы она там ни говорила. Обиды пошатнули их, но не уничтожили полностью.
Или, может, это мне просто очень хотелось так считать.
— Дать тебе шанс? — её голос на секунду сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Прости, Ваня, но это уже ни к чему.
Она посмотрела на меня, взгляд её был жёстким, а глаза колючими и сухими.
— Не приходи ко мне больше, — твёрдо произнесла она. — Исчезни из моей жизни.
Помолчав, добавила:
— И к Игорю тоже не приходи. Мы уж как-нибудь без тебя… справимся.
— Вот этого я тебе обещать не могу, — ответил я, глядя, как она ускоряет шаг. — Он и мой сын тоже.
Наталья ничего не ответила. Молча дошла до своего дома, шагнула в темноту подъезда. Я постоял немного, разглядывая пустые окна, и повернул уходить.
Я прошёл до угла дома, когда из-за густых кустов сирени вынырнул Игорь. Похоже, он прятался там всё это время.
— Что, обижается? — спросил он, пристраиваясь рядом.
— Да… Тяжелый у нас получился разговор, — честно признался я.
— Ну да, она упрямая, — Игорь вздохнул, пнув носком сандалии подвернувшийся камешек. — Но ты, пап, не сдавайся. Вообще она добрая. Она тебя любит. Когда остынет, всё будет хорошо.
Сглотнув появившийся в горле комок, я пообещал, что сдаваться не стану.
Мы потихоньку пошли в сторону парка. Игорь рассказывал о своих делах, о мальчишеском непростом житье.
— Те пацаны. Ну, с которыми я тогда здесь… — поделился он. — В общем, с ними у нас теперь… как это… нейтралитет. Дружить к себе не зовут, да я и не пошёл бы. Но и драться больше не лезут.
Он недолго прошагал молча.
— И про то, что толпой бить нельзя, я тоже подумал, — сказал он.
— И к какому выводу пришёл? — спросил я с интересом.
— Ну, если мы их толпой отлупим, им же все сочувствовать начнут. Даже если они и плохие. — Он сплюнул в сторону, цыкнув зубом. — Скажут: вот, навалились на одного… Нет, если уж лупить кого-то, то только один на один.
Я кивнул, довольный тем, что мои советы приживаются в этой неокрепшей душе.
Было ещё одно дело. Я достал из кармана деньги, синюю бумажку в пять рублей.
— Держи. Это тебе, пригодится.
— Спасибо.
— А это, — теперь я протянул пять красных десяток, — передай маме.
Я собирался сам отдать ей, но разговор у нас получился такой, что совать купюры было бы совсем неуместно.
Игорь серьёзно кивнул: передам, мол.
— Слушай, пап, — он вдруг остановился и заглянул мне в глаза. — Наш штаб, о котором я тебе рассказывал… Мы его почти закончили. На чердаке в двенадцатом доме кусок отгородили, дверь приделали, место отличное. У тебя же получится достать то, что ты обещал? Без этого у нас всё дело встанет.
В голове лихорадочно заработала мысль. Нещадовская память по своей гадкой привычке помогать отказалась. Что мог пообещать Нещадов сыну для их игрового «штаба»? Штурвал от корабля, как в книжках Гайдара? Или, может, полевой телефон с ручкой-крутилкой? Плащ-палатки, гильзы? Армейские пилотки со звёздами?
Игорь с надеждой смотрел на меня.
— Про эти твои радиостанции я уже всем рассказал. Они очень нужны. А то между штабом и дозором у Кольки в квартире — никакой связи, а орать через весь двор же не будешь.
От его слов меня словно окатило холодным душем. Радиостанции. В 1985 году. Это не то чтобы дефицит — это спецтехника, которая вся состоит на учёте в «органах». Ну, спасибо тебе, Иван Нещадов, вот это удружил. Видимо, в порыве раскаяния наобещал сыну золотые горы, лишь бы тот от него не отвернулся.
— Раз обещал, значит, сделаю, — выдавил я, стараясь придать голосу побольше уверенности.
Игорь радостно заулыбался, хлопнул меня по руке и помчался обратно к дому. А я остался стоять на пустой улице, чувствуя на душе изрядное смятение. И где мне теперь взять эти чёртовы радиостанции? В ГРУ украсть? Или у иностранных шпионов перекупить?
Во двор я вошёл, чувствуя себя выжатым и разбитым. День выдался бесконечным: Алушта с её стройкой, грызня с подвыпившими «шишками», знакомство с водолазным грузином, долгая горная дорога обратно. А потом ещё выматывающий разговор с Наташей, и новость о том, что придётся где-то доставать радиостанции для сына. Единственным желанием было доползти до кровати и провалиться в глубокий сон.
Но в общем коридоре, прямо под тусклой сорокаваттной лампочкой, меня перехватила старушка Захаровна. Она стояла, прижав руки к груди, и лицо её казалось совсем древним и скорбным.
— Беда у нас, Ваня, — прошептала она, хватая меня за рукав. — Рейган помирает…
Я застыл, и сонливость мою как ветром сдуло. В голове мгновенно защёлкали тумблеры. Как это — помирает Рейган? Сейчас август восемьдесят пятого. А Рональд Рейган, насколько я помню, проживёт долго, до двухтысячных так точно. Через год-два он должен встретиться с Горбачёвым в Рейкьявике, начать разрядку… Что там у них в США случилось, покушение? Неужели моё присутствие здесь так перепахало реальность? Ничего себе, «эффект бабочки»! Если Рейган умрёт, к власти в Штатах прямо сейчас придёт какой-нибудь «ястреб» вроде Буша-старшего — и прощай, ядерное разоружение. Мир может разлететься на куски.
А потом пришла другая мысль. С чего бы это нашей советской Захаровне так убиваться по американскому президенту? Для нас он сейчас враг номер один, во всех газетах только и пишут, что про оскал империализма и программу СОИ. Может, бабуля того… «голоса» по радио ловила, и у неё в голове всё перемешалось?
— Пойдём, Ваня, пойдём скорее, — она потянула меня к выходу во двор. — Мы уж и так, и эдак… а он совсем плохой.
«Ну точно, с приветом бабка, — подумал я, покорно следуя за ней. — А ведь когда пожар тушили, такой вменяемой казалась. Видимо, возраст всё-таки берёт своё».
Мы вышли в глубь двора, к старым сараям. Там, на вытоптанном пятачке земли, горел выставленный на табуретку фонарь. В жёлтом круге света я увидел пса. Крупный кобель, чёрный и беспородный, лежал на боку, тяжело и прерывисто дыша. Это и был Рейган — так его, оказывается, звали. Он сидел у дома на цепи, но в последние дни конура пустовала.
— Сорвался он два дня назад, — всхлипнула Захаровна. — Убежал куда-то. Видать, сожрал чего-то на свалке. Сегодня приполз, еле живой. Мы думали, может, под машину попал. А оно вон — и не лучше…
Рядом с собакой на коленях сидела Света — та самая девчонка, что помогала мне на пожаре. Она гладила пса по свалявшейся шерсти, и по её щекам текли слёзы. Чуть в стороне стояли её родители: полноватая женщина в кухонном фартуке и лысый мужичок в майке, растерянно крутящий в руках сигаретную пачку. На скамейке, опершись на костыль, хмурился старик, которого называли Кузьмичом. Всех этих людей, спасибо памяти Нещадова, я узнал.
Атмосфера была такая, будто провожали близкого родственника.
Пёс Рейган тихо, жалобно скулил. Его лапы иногда мелко подрагивали, а глаза, подёрнутые мутной плёнкой, бессмысленно смотрели в темноту.
— А к ветеринару обращались? — спросил я, приседая рядом с псом.
— Да какой ветеринар, Ваня, — вздохнул отец Светы. — Время-то уже десятый час. Света его случайно у сарая нашла, в траве лежал. Вот если б раньше… А теперь что? Собаке «скорую помощь» не вызовешь. И лекарство выпить не заставишь.
Я смотрел на умирающего пса, и вдруг в памяти всплыла картинка из моей «прошлой» жизни. Как-то по работе я оказался на оптовой базе, и там местный ветеринар, мужик суровый и прожжённый, выхаживал такого же пса, отравившегося какой-то дрянью. Метод был простым и радикальным.
— Погодите, — я поднялся. — У кого водка есть? Принесите быстро.
Дедок Кузьмич пристукнул по земле костылём и ехидно прищурился, проскрипев:
— Что, Ванёк, поминать уже собрался? Рановато, пёс ещё дышит.
— Цыц ты, старый! — шикнула на него Захаровна, Кузьмич был её законный супруг. — Ваня дело говорит.
Она метнулась в дом и скоро вернулась, неся в одной руке начатую бутылку «Пшеничной», а в другой — гранёный стакан.
Я взял бутылку, зубами сорвал пластмассовую пробку и начал наливать водку в стакан. Раздалось характерное бульканье. И тут же, я и глазом не успел моргнуть, из душистого вечернего сумрака соткалась тёмная фигура.
— Оп-па… — раздался заинтересованный хриплый голос. — А что это тут у нас происходит?