— Ясмин!

Голос Мари мгновенно выдергивает меня из подступающего оцепенения. Она ласково машет мне рукой, призывая подойти, и я практически бегу к ней. Я мысленно цепляюсь за образ этой женщины — за её мягкие щеки, нежный, убаюкивающий голос и теплую, искреннюю улыбку. И вся та дикая, первобытная тревога, что сковала меня секунду назад, стремительно сжимается до размеров крошечной, почти невидимой точки где-то на периферии сознания.

— Итак, давай повторим всё сначала, для закрепления материала.

Нанук с важным видом засучивает рукава своей рубашки и, зажав между пальцами кусочек мела, размашисто обводит ключевые слова на небольшой грифельной доске, которую он специально притащил за собой в зал.

— Нанук, ты повторил мне это уже ровно четыре раза, — я с тихим стоном вытягиваю уставшие ноги на мате, пытаясь восстановить сбитое дыхание.

Это невыносимый человек. Сегодня утром он заставил меня тридцать минут без остановки бегать на тренажере, параллельно во всех мельчайших подробностях надиктовывая план нашей предстоящей дипломатической встречи в Азиатском Королевстве.

— Повторение — мать учения, Чудо Женщина, — невозмутимо парирует он, даже не думая снижать обороты. — Вчера Аласи дала тебе примерить твой новый огнеупорный костюм?

Я послушно киваю: — Да. Сел как влитой, — тихо шепчу я, тщательно скрывая глубокие сомнения, которые до сих пор терзают меня из-за этой его «магической» анатомической точности.

— Отлично. Ты должна будешь оставаться в нем на протяжении всего официального приема. И как только мы…

— Как только мы прибудем на место, — без запинки перебиваю я, цитируя его лекцию наизусть, пока Нанук при каждом моем слове усердно тычет мелом в свои каракули на доске, — нас встретит личная королевская гвардия. Они проводят нас на закрытую аудиенцию к Королю в тронный зал. Когда ты подашь мне знак едва заметным кивком головы, я должна буду продемонстрировать суверену свои способности: зажечь пламя, направить его в указанную точку и показать, что умею контролировать его интенсивность. За моей спиной в этот момент будет неотлучно стоять Артур. Я не имею права отходить от него ни на шаг, даже если мне приспичит в туалет. Как только демонстрация завершится, я беспрекословно следую за Элайджей на выход из зала, ни на кого не глядя и ни с кем, не вступая в зрительный контакт.

На губах Нанука наконец расплывается довольная улыбка: — Идеально. Мы задержимся там ненадолго, буквально на одну ночь, и…

— И если всё пройдет гладко, мы сможем вернуться домой уже на следующее утро, — победно заканчиваю я за него. — Я правда всё поняла, честно. Давай уже наконец поедим?

При виде аккуратных свертков с бургерами, сиротливо лежащих на тренировочном столе, мой желудок издает такой требовательный и громкий рык, что становится ясно: если я прямо сейчас не закину в себя хоть немного углеводов, то попросту грохнусь в обморок от истощения.

Нанук аккуратно кладет мел на деревянный ободок доски и тщательно отряхивает ладони от белой пыли: — Как пожелает твоя огненная колесница. Меньше всего на свете мне хочется, чтобы ты от голода случайно сожгла наш любимый тренировочный комплекс.

Он беззаботно улыбается, но от его дежурной шутки я лишь недовольно хмурю бровь. Тоже мне, шутник. Можно подумать, я когда-то сжигала здания из-за пустого желудка. Нанук подхватывает бумажный пакет с едой и прохладительными напитками, легким движением перемахивает через край мата и усаживается прямо на пол рядом со мной.

— Между прочим, я никогда ничего не поджигала из-за голода, — ворчу я, забирая из его рук ароматный, еще теплый бургер, и тут же с наслаждением впиваюсь в него зубами. — А где все остальные?

Он лишь неопределенно приподнимает плечи, умудрившись запихать в рот кусок, который по размерам явно превосходил возможности его челюсти: — Элайджа сейчас на границе сектора, — невнятно бубнит он, усердно жуя. — Там возникли какие-то мелкие технические неполадки с системой безопасности, скажем так. Аласи поехала вместе с ним для подстраховки. А Артур… Оу, черт! Твою мать!

Нанук мгновенно бледнеет, лицо его вытягивается, и он со всего маху хлопает себя ладонью по лбу.

— Что случилось? — я испуганно замираю с зажатым в руке бургером.

Кое-как проглотив огромный кусок, он панически округляет глаза: — Он просил меня принести ему еду еще полчаса назад! Он же меня натурально прикончит на месте, а мои жалкие останки скормит бродячим псам у дороги!

Я едва сдерживаю нервный смешок, хотя в глазах парня сейчас плещется самый настоящий, нешуточный ужас: — Нанук, тебе не кажется, что ты немного преувеличиваешь масштаб трагедии?

— Преувеличиваю?! Да если я не вернусь через десять минут, знай: он лично переломает мне все кости до единой, чтобы сделать из них эксклюзивное ожерелье!

Он начинает тараторить на бешеной скорости, без остановки, параллельно судорожно запихивая несъеденный бургер обратно в шуршащий пластиковый пакет. Он уже собирается вскочить на ноги, но я мягко, но уверенно перехватываю его за предплечье, останавливая: — Давай сюда. Я сама отнесу ему еду.

И это была, пожалуй, самая потрясающая идея из разряда «хуже не придумаешь».

Артур лежит на заснеженной траве всего в паре шагов от меня, мирно прикрыв глаза. Я стою над ним, укутанная в теплое зимнее пальто с ног до головы, и буквально дрожу от пронизывающего холода, как осиновый лист. Он же — в одной лишь тонкой черной кофте с длинным рукавом, которая при его дыхании слегка задралась, обнажая узкую полоску смуглой кожи на талии. Он не шевелит ни единым мускулом, напоминая безупречную мраморную статую.

— Он отправил тебя? — раздается его ровный, низкий голос.

Я испуганно вздрагиваю, едва не выронив пакет: — Ты что, не спал?

— Оставь еду там и проваливай обратно в тепло.

Мне безумно, до зубовного скрежета хотелось бы понять, каким образом этот человек умудряется видеть каждое мое движение даже с наглухо закрытыми глазами. Но я благоразумно прикусываю язык и не задаю лишних вопросов. Медленно, стараясь не шуметь, я подхожу ближе, крепко сжимая в руке бумажный пакет, и пользуюсь моментом, чтобы внимательно, сантиметр за сантиметром, изучить эту проклятую заснеженную вершину холма, на которой он упорно изолирует себя от всего мира. Но здесь нет абсолютно ничего примечательного: ровный, искрящийся слой снега покрывает пожухлую траву, а на километры вокруг простираются лишь заиндевевшие деревья и серые валуны.

Я наклоняюсь, чтобы аккуратно поставить пакет на землю, и в этот момент мои обнаженные пальцы случайно задевают торчащий из-под снега пучок сухой травы.

В ту же секунду в висках взрывается дикая, огненная пульсация. Сердце мгновенно пускается в бешеный, неистовый пляс, дыхание перехватывает, и я изо всех сил стискиваю зубы, до крови прикусывая язык, чтобы сдержать рвущийся наружу крик боли.

Снова это. Опять.

«Правило номер один: отныне мы всегда будем есть вместе. Я органически ненавижу принимать пищу в одиночестве».

Глубокий, бархатный голос и лицо Артура мгновенно заполняют всё мое ментальное пространство. На его губах играет мягкая, обезоруживающая улыбка, пока он аккуратно записывает это странное правило на чистом листе бумаги. Небрежно растрепанные золотистые кудри, уютный мягкий свитер и глаза… глаза, полностью лишенные той ледяной, убийственной стужи, с которой он сегодня смотрит на любую живую вещь.

Это его воспоминания. Его личные кадры из прошлого. И на этот раз, в отличие от всех предыдущих хаотичных вспышек, я абсолютно четко, осознанно узнаю и принимаю их.

Я судорожно выныриваю из состояния глубокого транса и испуганно хлопаю ресницами, возвращаясь в реальность. Мой взгляд снова утыкается в его нынешний, холодный силуэт. Так вот какое правило он тогда соблюдал?.. Но подождите. В моем видении он открыто признался, что всем сердцем ненавидит есть один. Тогда почему… почему сейчас он каждый чертов раз упрямо сбегает ото всех и изолирует себя на этом промерзшем холме?

— Что-то не так? Ты внезапно забыла дорогу назад? — его резкий, колючий голос безжалостно хлещет меня по натянутым нервам.

Он, естественно, даже близко не подозревает о том, какой ошеломляющий фрагмент его собственной жизни я только что увидела и прочувствовала изнутри.

Вместо того чтобы послушно уйти, я молча опускаюсь на снег всего в каких-то двадцати сантиметрах от него. Артур рывком принимает сидячее положение и одаривает меня максимально раздраженным, испепеляющим взглядом: — Ты что, оглохла? — процеживает он сквозь зубы.

Я спокойно протягиваю ему шуршащий пакет и упрямо уставляюсь взглядом в бескрайнюю линию горизонта перед нами: — Нет. Но пока ты будешь есть, ты вполне можешь ответить на тот вопрос, который я так и не задала тебе вчера после окончания тренировки.

Один качественный удар сердца. Два, три… пять… восемь, девять, десять долгих секунд.

Целых десять секунд оглушительной, звенящей тишины, в течение которых он, я уверена на все сто процентов, всерьез взвешивает в голове идею просто столкнуть меня с этой горы кубарем вниз, чтобы вернуть себе желанный ментальный покой.

— Я слушаю, — наконец нехотя выдыхает он.

Я удивленно приподнимаю брови. Неужели он действительно согласился? Я осторожно кошусь на него боковым зрением и замечаю, как он достает бургер и делает первый аккуратный укус.

— Откуда ты так детально, до единого миллиметра, знаешь все параметры моего тела?

— В этом нет абсолютно ничего сложного, — ровным, почти безразличным шепотом отзывается он. — Хрупкие руки, короткие ноги, слишком узкая талия. В профессиональном бою ты на подсознательном уровне учишься за секунды сканировать и запоминать анатомию того, кто стоит прямо перед тобой. Пройдет немного времени, и ты начнешь делать то же самое на автомате, совершенно спонтанно.

Его слова звучат невероятно рационально, логично и выверено — он произносит их без малейшей запинки или тени сомнений в голосе. И всё же… что-то внутри меня отчаянно отказывается верить в эту идеальную ложь.

Я плотнее кутаюсь в воротник своего зимнего пальто, и, между нами, снова вырастает глухая, монументальная стена молчания.

— И это и был тот самый роковой, великий вопрос, ради которого ты притащилась на этот мороз? — Артур делает глоток минеральной воды из бутылки.

Ледяной ветер безжалостно покалывает мои щеки. Я шмыгаю носом и выпускаю изо рта облачко белого пара: — Да. Именно он.

Я вполне могла бы прямо сейчас подняться, вернуться в теплое, уютное здание спорткомплекса и пить горячий чай, но… «Я ненавижу есть в одиночестве».

Та щемящая, хрупкая уязвимость, которую я только что мельком подсмотрела в его заблокированном прошлом, тяжелым якорем удерживает меня на месте, не позволяя сделать ни шагу прочь. Я вытягиваю ноги на снегу и принимаюсь бездумно рассматривать верхушки вековых сосен, покрытые тяжелыми белыми шапками. Несмотря на то, что арктический холод уже начинает медленно пробираться сквозь слои одежды, проникая в самые кости, я не двигаюсь с места.

Мысль о том, чтобы просто бросить его здесь одного на этом холме, мое тело отвергает на каком-то клеточном, базовом уровне. Артур молча жует свой обед, а я продолжаю сидеть рядом с ним в абсолютном, почти религиозном молчании.

Та пугающая, мрачная тьма, которая плотным коконом окутывает его фигуру, по всем законам логики должна была бы внушать мне первобытный страх. Она должна была бы заставить меня держать максимальную дистанцию — именно так, как умоляла Аласи. Но я физически не могу ослушаться приказов собственного тела. Он притягивает меня к себе, словно самый мощный в мире ментальный сгусток гравитации, и я просто безропотно подчиняюсь этому притяжению в своей безумной, отчаянной попытке собрать воедино разрозненные осколки прошлого и хоть немного унять этот непрекращающийся, мучительный зов инстинктов.

Словно этот опасный, угрюмый Артур соткал вокруг себя невидимую, сложнейшую паутину, которую я готова безропотно терпеть несмотря на то, что абсолютно ничего о ней не знаю. Или, возможно, всё это — лишь глупая, банальная жалость к человеку, который на самом деле всей душой ненавидит одиночество, но во время каждого приема пищи упорно уходит страдать один на заснеженный холм.

Глава 14

«Эдоардо никогда не умел справляться с паническими атаками. Его единственная реакция на них — забиться в какое-нибудь крошечное, замкнутое пространство и покорно ждать, пока шторм утихнет. Точно так же он сейчас поступает и со мной. Заперся в своем неприступном дворце и трусливо ждет моей неизбежной мести».

— Из письма № 162.

Артур

Королевство Америка

Вирджиния

Придворный библиотекарь, старик Пит, с глухим кряхтением опускает на дубовый стол очередную тяжелую стопку из пяти книг. Горб на его спине настолько деформировал позвоночник, что бедняга вынужден постоянно оставаться в согнутом положении. Он аккуратно, одну за другой, очищает потрепанные обложки специальной бархоткой. Вековая пыль мгновенно взмывает в воздух и щекочет мне ноздри; я судорожно прижимаю ладонь к губам, подавляя подступающий приступ кашля.

— Это самые старые фолианты, какие мне только удалось отыскать на нижних ярусах, дитя мое. Если стамять мне не изменяет, на самых верхних стеллажах должно быть еще несколько подобных экземпляров.

— Я и так злоупотребляю твоим безграничным гостеприимством и добротой, Пит, — я устало тру глаза ладонями.

Мне не удается сдержать короткий зевок — я заперта в этом душном книжном склепе с самого раннего утра.

— Сейчас я закончу с этими томами, а завтра, если я не слишком сильно тебя стесню, вернусь и обследую те полки, на которые ты указал.

Старик медленно поглаживает длинную, белую как лунь бороду на подбородке. Глубокие морщины вокруг его глаз разглаживаются, и он одаривает меня удивительно теплой, отеческой улыбкой: — Ну что ты, милая, о каком стеснении речь! Уже много лет никто не составлял мне компанию здесь, наверху. Время от времени сюда заглядывает какой-нибудь молодой послушник, чтобы забрать один-два тома по приказу Жрецов… но, увы, в наши дни никто больше не испытывает подлинного, живого интереса к нашей истинной истории.