К истории, цепочку событий которой я сама уже который день мучительно пытаюсь восстановить по крупицам. Это практически невозможно, ведь всё, на что я натыкаюсь — лишь заезженные, переписанные под копирку официальные догмы. Никаких конкретных фактов о последствиях проклятия Зла. Только сухие, клишированные аннотации, перечисляющие три священных знамения и призывающие к беспощадной, кровавой охоте на ведьм против него. Эти абзацы повторяются из книги в книгу в бесконечной, абсолютно бесполезной последовательности. Ни единого намека на то, что за официальной версией Жрецов скрывается какая-то иная, пугающая правда.

Но неужели всё действительно так однозначно, как они малюют?

— Тебе понадобится немало времени, чтобы одолеть всю эту стопку. Хочешь, я сварю нам немного свежего кофе?

— Спасибо, Пит. Это бы меня сейчас очень спасло.

Старик с тихим шарканьем скрывается за высокими деревянными стеллажами. Размеренное, глухое тиканье настенных часов методично отсчитывает секунды. Я вскидываю голову и с ужасом смотрю на циферблат: стрелки неумолимо приближаются к двенадцати часам дня.

Ладно, Вирджиния. В твоем распоряжении ровно пятнадцать минут. Действуй.

Мне нужно действовать на пределе скорости. Совсем скоро на королевскую кухню начнут доставлять продукты для обеда, и если леди Ингрид не обнаружит меня на рабочем месте… От одной этой мысли по моей спине пробегает ледяная струйка пота. Лучше даже не думать о последствиях.

Я резко разминаю шею вправо и влево, снимаю верхнюю книгу из стопки и принимаюсь лихорадочно изучать её.

— На этой даже нет даты издания… — удивленно бормочу я едва слышным шепотом.

Твердый кожаный переплет странного, грязно-рыжего, словно выцветшего от времени оттенка, сильно обтрепанные края… Судя по внешнему виду, это самый древний фолиант из всех, что побывали в моих руках за эти дни. В груди слабой искоркой вспыхивает робкая надежда. Я аккуратно раскрываю книгу и сдуваю плотный слой пыли, обнажая крупные, угловатые и сильно вдавленные в бумагу буквы. Некоторые знаки стерлись окончательно. Я бережно сканирую указатель слово за словом, щурюсь от напряжения и придвигаюсь ближе к краю стула.

— «Даровать испуганному народу козла отпущения, дабы сфокусировать на нем все естественные страдания и пороки человеческой природы», — читаю я вполголоса, но следующие несколько предложений разобрать не удается — чернила безжалостно выцвели.

Я пропускаю несколько строк и перескакиваю ниже:

«…Зло и его законная Невеста представляют собой первобытный, жестокий и порочный огонь, который горит и пожирает всё на своем пути с той же разрушительной интенсивностью, что и их проклятая любовь. Будучи разделены на два разных смертных тела, они, тем не менее, навеки обречены на воссоединение силой, которая неизбежно притягивает их друг к другу, на какой бы дороге они ни находились. Уничтожить их возможно исключительно порознь, ибо их физическое слияние пробуждает древние, сокрытые доселе силы и ментальную связь, несущую смертельную угрозу для их врагов».

Мой желудок издает жалобный урчащий звук, но я грубо игнорирую физический голод.

— «Древние свидетельства очевидцев гласят…»

Дальше текст обрывается — страница залита огромным, жирным чернильным пятном, намертво похоронившим под собой последующие предложения. О боже, ну почему опять?! Я с досадой перелистываю пожелтевшую страницу, но автор резко меняет тему: дальше идет бесконечное, занудное описание генеалогического древа Священнослужителей, начиная от самых влиятельных династий и заканчивая мелкими вассальными домами.

Слабая искра надежды в моей груди мгновенно тухнет. Реальность безжалостно швыряет меня обратно в череду бесконечных тупиков. Я запускаю пальцы в волосы, судорожно сжимая пряди, пока в моей голове набатом гремят признания Эдоардо:

«Я никогда, слышишь, никогда не хотел убивать её!»

Ни в одном официальном историческом трактате нет ни единого упоминания о той хрупкой, граничащей с безумием эмоциональной нестабильности его разума. О том внутреннем монстре, который годами терзает Суверена изнутри, вынуждая его горстями глотать сильнейшие психотропные препараты с седативным эффектом, чтобы просто не сойти с ума.

«Именно эта рука оборвала её жизнь… Эта проклятая рука двинулась сама, подчиняясь импульсу, который был в сотни раз сильнее моей собственной воли!»

Его сморщенная, уродливо стянутая кожа на руке — вечный, страшный след, оставленный безжалостным огнем. След, который он вынужден нести в абсолютном, религиозном безмолвии, и о природе которого не написано ни единой строчки ни в одном параграфе дворцовых библиотек.

«Я не сумел, не смог остановиться… И теперь она каждую ночь приходит в мои кошмары, разрывая мою голову тем самым предсмертным криком».

— Так и не нашла того, что искала, дитя мое? — тихий голос Пита заставляет меня вздрогнуть.

Старик аккуратно ставит передо мной дымящуюся фарфоровую чашку, его белые волосы забавно растрепались по лбу.

— Я обязательно найду, спасибо большое, — я натянуто улыбаюсь и беру чашку в руки. — Пит… могу я попросить тебя об одной услуге? Пусть мои поиски останутся исключительно между нами. Как ты знаешь, официально моя обязанность — лишь протирать пыль на стеллажах. Доступ к закрытым историческим архивам двора разрешен только послушникам высокого ранга, и если Совет узнает, что я копаюсь в этих книгах, меня…

Старик мягко отодвигает соседний стул и с улыбкой устраивается напротив: — Этот старый дурак умеет держать язык за зубами, девочка моя, не переживай. Да и когда еще мне, старику, представится возможность разделить чашечку отличного кофе в компании такой очаровательной леди?

Его искренний комплимент заставляет меня невольно улыбнуться, я подношу чашку к губам, позволяя густому, горьковатому аромату кофе наполнить мои легкие.

— Здесь всегда настолько оглушительно тихо?

Он понимающе кивает: — Сколько я себя помню — да. Моя семья из поколения в поколение с величайшим трепетом хранила это место. Я прекрасно помню рассказы моего деда: он говорил, что много десятилетий назад правила здесь были совершенно иными. Сюда был открыт свободный доступ даже для простых горожан! Все священные писания и исторические хроники лежали на виду, как в каком-нибудь общественном музее, чтобы любой желающий мог прийти, прочесть их и познать истину. Никто не смел накладывать вето на нашу историю.

— Невероятно… — пораженно шепчу я.

Старик снова кивает, а в моей голове, как бурный водоворот, начинают закручиваться новые, еще более опасные вопросы.

— Я была уверена, что доступ к знаниям всегда был жестко ограничен. По крайней мере, нас всех заставляли в это верить с самого детства.

— На твоих глазах это святилище превратили в полузабытый склеп, заживо погребенный под тоннами пыли, — в голосе Пита отчетливо слышится глубокое, неподдельное разочарование, от которого у меня болезненно сжимается сердце. — Величайший грех. Историю своего народа нельзя забывать и переписывать в угоду правителям. Но здесь есть и свой плюс: по крайней мере, весь этот внешний хаос, интриги и бесконечная грызня за власть остаются там, за тяжелой дубовой дверью. В этих стенах время словно замирает, и ты перестаешь его ощущать.

Я делаю очередной глоток кофе, чувствуя, как тепло медленно возвращает моим чувствам былую остроту. Я мимоходом бросаю взгляд на настенные часы и от увиденного положения стрелок едва не захлебываюсь. Срываюсь с места так резко, что стул жалобно скрежещет по каменному полу.

— О боже, мне действительно пора бежать! Иначе леди Ингрид устроится мне такую головомойку, что её крики ты услышишь даже сквозь эти толстые стены!

Пит лишь добродушно машет мне рукой на прощание: — Беги-беги, не переживай. Я сам здесь всё приберу и расставлю по местам.

— Спасибо тебе. Огромное, человеческое спасибо, — искренне шепчу я, после чего стремительно разворачиваюсь и практически бегом покидаю этот тихий оазис, где ни время, ни пространство, казалось, не имели никакой власти.

— Надо же, сегодня здесь на удивление мало патрулей, — тихо бормочу я под нос, сворачивая в левый коридор и быстро сбегая по крутой каменной лестнице.

Впрочем, моя радость оказывается преждевременной: стоит мне спуститься на нижний ярус, как священнические дозоры начинают вырастать на моем пути буквально через каждые несколько метров. Я привычно опускаю голову, пряча лицо, и максимально ускоряю шаг. Я точно не скучала по этой удушающей, гнетущей атмосфере, сотканной из подозрительных, испепеляющих взглядов военных. С бешено колотящимся в груди сердцем я буквально влетаю в крыло подсобных помещений. Только бы успеть. Пожалуйста, хоть бы Дама еще не вернулась.

Я рывком открываю тяжелую дверь королевской кухни. В лицо тут же ударяет умопомрачительный, густой шлейф ароматов свежеприготовленной еды, но леди Ингрид нигде не видно. У плит суетятся лишь обычные кухонные служанки, споро раскладывая дымящиеся яства по тарелкам. Я с облегчением выдыхаю, чувствуя, как дикий ритм пульса постепенно приходит в норму.

— Мы все поначалу точно так же дергались, не переживай, — с понимающей усмешкой произносит Тереза, проходя мимо меня и ловко удерживая на одной руке огромный металлический поднос, уставленный глубокими мисками. — Говорят, сейчас и сама Дама Ингрид, и половина членов Высокого Совета заперлись в главном зале — смотрят прямую трансляцию экстренной пресс-конференции Его Высочества.

Я подхожу к длинной мраморной стойке и беру свободный поднос: — Надо же. Я даже не подозревала, что у Суверена на сегодня запланировано официальное обращение, — честно признаюсь я.

Впрочем, для меня это идеальный расклад. Хорошо, что Ингрид сейчас занята, иначе мне пришлось бы долго и мучительно объяснять ей, каким образом мне удалось выбить у самого Регента личное разрешение на изменение моего сегодняшнего рабочего графика. Это был бы сущий кошмар.

Я неторопливо двигаюсь вдоль огромных плит, ожидая, пока Линдси — всеобщая любимица и бессменный шеф-повар дворца — закончит филигранно украшать зеленью пять роскошных порций, выставленных перед ней.

— Говорят, в дальних внешних секторах опять вспыхнули серьезные беспорядки, — в кухню торопливо заходит Жаклин, неся в руках охапку пустых глиняных кувшинов. — По крайней мере, именно такие слухи ходят среди гвардейцев. Толком никто ничего не понимает.

Я крепко прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать горький вздох. Ну еще бы, кто бы сомневался. — Внешние сектора уже много десятилетий вынуждены выживать на жалкие крохи, которые остаются после пиршеств богатых центральных регионов, — едва слышно, одними губами шепчу я.

И нынешний гениальный стратегический ход Священнослужителей — заблокировать и без того скудные финансовые дотации — не приведет ни к чему иному, кроме как к новой, сокрушительной вспышке ярости, повального голода и абсолютной нищеты. — Если бы власть предержащие хотя бы раз попробовали распределить ресурсы страны мало-мальски справедливо…

— Справедливо распределить? Ха! Насмешила! — Катя, одна из девушек из бригады генеральной уборки, презрительно фыркает и с размаху бросает грязные тряпки в глубокую раковину. — Сердце и мозг этого королевства — дворец. И закон тут простой: чем дальше твой сектор находится от этих стен, тем ниже уровень твоей жизни. По-человечески люди живут исключительно в секторах с первого по четвертый — там, где окопались потомственные аристократы и высокопоставленные члены Совета. Ни один из этих зажравшихся снобов в жизни не откажется даже от малейшей части своего богатства ради благополучия какого-то паршивого, Богом забытого пограничного дистрикта.

— Это правда, — тяжело вздыхает Тереза, на секунду замирая у стола. — Обеспечить одинаково достойные условия существования для всех трехсот секторов нашей огромной страны всегда считалось утопией. Задача из разряда невыполнимых.

Я молча киваю, чувствуя, как горло стягивает тугой, удушливый узел воспоминаний: — Я знаю об этом. Знаю гораздо лучше, чем кто-либо из вас, — тихо выдыхаю я. — Моим родным домом был сектор 290.

На кухне мгновенно воцаряется оглушительная, мертвая тишина. Все девушки, повара и помощники, находившиеся в помещении, буквально каменеют на своих местах. На меня устремляются десятки пар глаз, в которых отчетливо читается дикая смесь искреннего сострадания, шока и глубокого недоумения. Человек из такого нищего, забитого сектора умудрился попасть на службу в святая святых — в королевский дворец?

Я кривлю губы в слабой, лишенной какого бы то ни было веселья усмешке: — Сектор «поедателей травы»… Его ведь в столице до сих пор так презрительно величают, верно?

Моя горькая реплика заставляет окружающих помрачнеть еще сильнее. Доведенные до крайней степени истощения голодом, несчастные жители моего сектора были вынуждены буквально выкашивать и варить сорную траву вдоль обочин дорог, чтобы просто не умереть. Факт, который на протяжении многих лет служил отличным поводом для циничных смешков и шуток на светских раутах столичной знати.

— Похоже, я единственная в этих стенах, кто умудрился прибыть из региона с трехзначным номером. Так что, девочки, можете смело считать меня редким, экзотическим экземпляром.

Я натягиваю на лицо фальшивую улыбку. Линдси молча пододвигает ко мне массивный серебряный поднос, предназначенный лично для Суверена. От неожиданного веса у меня мгновенно напрягаются и подламываются непривычные к такой нагрузке мышцы рук. Шеф-повар сочувственно поджимает губы и тепло, ободряюще сжимает мое плечо в знак молчаливой поддержки. Я отвечаю ей едва заметным благодарным кивком головы.

Я выхожу из кухни и направляюсь по длинным коридорам в сторону королевских покоев, но никак не могу избавиться от ощущения этих ошарашенных, жалостливых взглядов спиной. Возможно, мне не стоило так откровенно раскрывать карты перед коллегами. Моё присутствие здесь — это живое, вопиющее нарушение всех негласных законов дворца, исключение из правил, на которое в свое время пошла покойная Дама двора, сознательно рискнув своей должностью.