— Не вздумай останавливаться, — шелестит над ухом хриплый шепот Артура.

Я яростно стискиваю зубы. Такое чувство, будто вся кожа покрывается жидким огнем, который заживо сжирает меня изнутри, питаясь моим телом. Перед глазами всё плывет, колени подгибаются, и я с глухим стуком роняю свое тело на бетонный пол, наконец выпуская его руку из хватки. Из моей груди вырывается хриплый, свистящий хлыст, когда я отчаянно пытаюсь сделать хотя бы глоток воздуха. Элайджа тут же падает на колени рядом со мной, осторожно смачивая мой лоб прохладной водой, и блаженное спасительное облегчение медленно, по капле возвращает меня к жизни. Раскаленная температура внутри падает, оставляя меня один на один с крупной, непрекращающейся дрожью во всем теле.

— Заново, — непреклонно требует Артур.

— Это уже пятый раз подряд. Ей необходима передышка, — Элайджа решительно подхватывает меня под мышки и помогает принять вертикальное положение. Он принимает на себя добрую половину моего веса, и зрение постепенно проясняется.

Я не имею права сдаваться сейчас. Я отчаянно мотаю головой: — Нет… я справлюсь.

Я сознательно игнорирую пульсирующие ожоги и волдыри на ладонях, которые, кажется, готовы лопнуть от малейшего движения. Дикая усталость выжигает мышцы до основания, но я заставляю себя дышать. Я должна это сделать. Чего бы мне это ни стоило.

— Я лишь говорю, что её тело критически перегрето. Нам нужно искать другой подход, иначе…

Я силой отстраняюсь от Элайджи. Я бесконечно благодарна ему за эти робкие попытки защитить меня, но я не собираюсь малодушно тормозить или бежать. Если я прямо сейчас не докажу им, что способна контролировать этот ад внутри себя и не представляю опасности для окружающих, мне придется навсегда распрощаться с тем крошечным кусочком нормальной жизни, который я себе урвала. Я снова превращусь в безликое ничто без имени и крыши над головой, стану бродячим призраком без документов и прошлого. И никто из этих людей никогда в жизни меня не поймет.

Сделав глубокий, судорожный вдох, я снова протягиваю свои изувеченные пальцы к ладоням Артура. В отличие от моих, его руки кажутся абсолютно гладкими и безупречными, на них нет ни единого следа от ожогов.

Он коротко, пренебрежительно щелкает языком за щекой: — Ты пытаешься кормить пламя собственным страхом. Это тупиковый путь, это никогда не сработает. Она ведь всё чувствует, понимаешь?

Я непонимающе приоткрываю рот: — Она? О ком ты…

Артур медленно проводит подушечкой большого пальца по моим воспаленным багровым ожогам, и я инстинктивно вскрикиваю, дергаясь от пронзительной боли.

— Твоя вспышка. Пламя прекрасно видит, что ты до усрачки его боишься. А огонь по своей природе никогда не уживется со страхом. Ты должна искренне полюбить его, возвести в абсолют, боготворить. Иначе оно просто сожрет тебя дотла, не оставив даже пепла.

Он с силой сжимает мою руку в своей ладони, абсолютно игнорируя то, как его кожа сдирает мои сочащиеся волдыри. Я беспомощно хриплю от невыносимой, адской боли, которая острой вспышкой стреляет прямо в мозг. Но чем сильнее я пытаюсь вырваться, тем жестче становится его хватка. На долю секунды наши взгляды пересекаются, и он даже не пытается скрыть глухое, леденящее презрение, застывшее в его глазах. Я искренне не понимаю этого человека. Он всегда смотрит на меня так, словно я — какая-то фатальная ошибка природы, досадный сбой в системе, который просто путается под ногами и тормозит его великую миссию.

Артур резко отворачивается, брезгливо разжимая пальцы: — Ты халтуришь. Ты не выкладываешься даже на половину. С такой скоростью твоя собственная немощность сожрет тебя гораздо раньше, чем любое Королевство. Хотя, если подумать, именно этого ты и добиваешься в глубине души. Тебе просто нравится вызывать у всех жалость и казаться беспомощной жертвой.

— Да что ты вообще можешь знать о том, чего я добиваюсь?! — я яростно скалю зубы, и мощная, удушающая волна первобытного жара мгновенно взмывает вверх, заполняя грудную клетку. Я физически чувствую, как она сокрушительной силой давит изнутри на ребра и грудину, отчаянно пытаясь вырваться наружу, но намертво упирается в какой-то невидимый внутренний барьер.

— О, это очевидно без лишних слов. Ты едва держишься на ногах и монотонно совершаешь одни и те же идиотские ошибки, напрочь игнорируя всё, что я тебе говорю. Ты до дрожи боишься силы, которая живет внутри твоего собственного тела. С таким настроем у тебя никогда ничего не выйдет.

Этот его высокомерный, покровительственный тон и ледяное пренебрежение действуют на мою и без того расшатанную нервную систему как оголенный провод.

— Что ты… что ты понимаешь?! — задыхаясь, выкрикиваю я, пока тело сотрясает крупная, непрекращающаяся дрожь. Кончики пальцев начинает неистово покалывать от какого-то дикого, необъяснимого импульса.

Артур лишь кривит губы в наглой, издевательской усмешке: — Мне не нужно много понимать, чтобы констатировать очевидное. Это просто неоспоримый факт.

Мощная электрическая дуга с треском прошивает мне руки. Я инстинктивно разжимаю пальцы, выпуская его ладони, и в то же мгновение из моих окровавленных подушечек с шипением вырывается идеальный, ослепительно-синий огненный шар. Получилось… Я смогла! Но прямо в этом сиянии перед моими глазами отчетливо проецируется жуткий образ Аласи, объятой бушующим пламенем, и меня мгновенно накрывает лавина леденящей паники. Огонь тут же с тихим хлопком растворяется в воздухе, оставив после себя лишь обугленные ладони, покрытые тонкой, сожженной до мяса кожей. Я с хрипом валюсь на бетонный пол. Элайджа оказывается рядом в ту же секунду — он тут же брызгает на мои изувеченные кисти охлаждающим спреем, который на пару мгновений притупляет эту разрывающую, адскую боль.

— На пять секунд дольше, чем в прошлый раз, — сухо констатирует Артур, даже не наклоняясь. — Всё равно ничтожно мало. Мы даже близко не подошли к минимально приемлемому результату.

— Нельзя требовать от неё всего и сразу, Артур, — Элайджа решительно встает на мою защиту.

Мое сердце колотится в груди как бешеное; если бы я съела хоть что-то за этим чертовым семейным обедом, меня бы сейчас гарантированно вывернуло наизнанку прямо здесь.

— У нас осталось меньше десяти дней, — отрезает Артур, и в его голосе сквозит сталь. — И твои сюсюканья с ней ни хрена нам не помогут.

Сюсюканья? Я бросаю на него свирепый, полный жгучей ненависти взгляд. Этот ублюдок вообще видит, в каком я состоянии?!

— Я сейчас принесу мазь и лед, побудь здесь, — Элайджа быстро поднимается на ноги и уходит, оставляя нас наедине в этом удушающем полумраке.

Остатки нерастраченной ярости до сих пор покалывают кончики моих пальцев. Стоя на коленях, я с трудом закидываю голову назад и натыкаюсь на его хмурый взгляд, в котором, как обычно, читается лишь холодное, леденящее отвращение. Я судорожно пытаюсь поймать ртом воздух: — Тебе… тебе легко говорить, когда не твоё тело горит заживо, правда? Всё, что ты умеешь — это стоять на вершине своей колокольни и судить меня, даже не пытаясь понять, через что я прохожу, — слова пулеметной очередью вылетают из моего горла, пока сердце бьется где-то в районе подбородка. — Ты смотришь на меня только для того, чтобы в очередной раз напомнить, какое я огнедышащее чудовище. Знаешь… всё было бы гораздо проще, если бы в твоей идеальной оболочке нашлась хотя бы капля банальной эмпатии.

— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? — в его глазах на мгновение вспыхивает такое отчетливое, концентрированное желание стереть меня с лица земли, что у меня перехватывает дыхание.

Пошатываясь и цепляясь за стену, я с трудом поднимаюсь во весь рост: — Я хочу, чтобы на меня для начала перестали смотреть как на гребаную мину замедленного действия! — Но мои слова отскакивают от него, как от каменной стены; его лицо остается абсолютно бесстрастным. — Впрочем, для тебя это слишком сложная концепция. Тебе ведь куда привычнее продолжать втаптывать меня в грязь. Интересно, в какую такую глубокую задницу ты закопал всё свое человеческое?

Артур слегка наклоняет голову набок, словно моя тирада лишь слегка его позабавила, не оставив на его идеальном лице ни единого эмоционального следа. В этот момент я отчетливо понимаю: эта его ледяная маска, которую он носит с таким безупречным изяществом — вовсе не защита. Ему действительно плевать. Абсолютно на всех.

Он равнодушно передергивает плечами: — Где-то очень далеко и глубоко. А может, у меня её никогда и не было, кто знает. Но на твоем месте я бы тратил энергию не на это дешевое нытье, а на то, чтобы наконец повернуться лицом к своим страхам. Знаешь, маленькая мисс, обладать сокрушительной силой — вовсе не страшно.

— Быть настолько сильной, чтобы калечить и убивать людей — вот что страшно! — перебиваю я его, чувствуя, как в горле встает удушливый ком. — Ты сам прекрасно видел, что я сделала с Аласи! А до этого — с теми подонками на фестивале!

Артур медленно проводит языком по губам: — И что ты предлагаешь? Сесть в кружок, взяться за руки и поплакать вместе? Ты сожгла тех ублюдков? Да, сожгла. И что с того? Мир должен сказать тебе спасибо за то, что ты очистила его от двух ничтожеств, у которых явно были на твой счет самые грязные намерения. Но раз уж твоя нежная совесть до сих пор спать тебе не дает, так и быть, напомни ей: это я их зарезал. И это было чертовски изысканное удовольствие — насаживать их на клинок и слушать, как они хрипят, испуская последний вздох. Ты всего лишь утилизировала трупы, так что успокойся.

Я испуганно уставляюсь на него, не в силах вымолвить ни слова. Изысканное удовольствие? То, что заставляет меня просыпаться в холодном поту посреди ночи, для него — чистый кайф. Он рассуждает о человеческих жизнях, которые сам же и оборвал, как о никчемных фигурах на огромной шахматной доске, где он единолично устанавливает правила.

Он делает стремительный шаг вперед, сокращая расстояние, между нами, до каких-то жалких сантиметров: — Если ты так сильно до смерти напугана тем, что случилось с Аласи, тебе стоит научиться принимать свои импульсы, а не зажимать их внутри, как последняя трусиха.

Я судорожно стискиваю челюсти, чувствуя, как по коже пробегает очередная волна озноба. По его логике, я должна с гордостью носить этот шрам, который сама же ей и оставила? Он вообще соображает, что несет?

— Ты сжигаешь всё, к чему прикасаешься. Ну и что? Что в этом пугающего? Ровным счетом ничего. Огонь не должен внушать тебе ужас, Ясмин. А вот твоя слепая ненависть к самой себе — должна. Потому что именно она делает тебя жалкой и ничтожной. То, что ты не можешь контролировать, в итоге тебя убьет — вбей это в свою пустую голову и начни наконец бороться, вместо того чтобы размазывать сопли по лицу. Проблема ведь не в огне. Проблема в том, как ты сама себя видишь.

Мои плечи бессильно опускаются. Его жестокие, безжалостные слова набатом гремят в моих ушах, прошибая до самых глубин души. Артур спокойно обходит меня, и эхо его размеренных шагов медленно затихает в коридоре. И в это же мгновение тугой узел в моем желудке, державший меня в заложниках столько дней, внезапно ослабевает. Тяжелый, свинцовый пресс на груди растворяется в один миг.

— Жалкая и ничтожная… — едва слышно выдыхаю я в пустоту.

Я опускаю взгляд на свои изувеченные ладони, чувствуя, как тугой клубок противоречий в горле начинает медленно распутываться. Черт возьми, а ведь он прав. Я сама наказываю себя и просто проецирую на окружающих то жестокое осуждение, которым ежедневно пытаю себя изнутри.

— А вот и я, прости, что подзадержался, — негромкий голос Элайджи бесцеремонно вырывает меня из карусели мыслей.

Я оборачиваюсь и вижу в его руках белый медицинский чемоданчик, а следом за ним в дверной проем заходят Нанук и Аласи, нагруженные пакетами с сэндвичами и газировкой. Мой взгляд тут же намертво приковывается к плотной белой повязке, которая закрывает левое предплечье Аласи. Заметив это, она тут же испуганно прячет руку за спину и картинно дует губы: — Ты что, завалила всю кухню этими чертовски вкусными бутербродами только потому, что решила, будто я теперь инвалид и не могу пользоваться рукой? Если так, то давай, сожги мне и вторую, я не против!

Эта её глупая, милая шутка заставляет меня слабо улыбнуться. Они вдвоем без лишних слов усаживаются прямо на синий тренировочный мат, вываливая сэндвичи в фольге и бутылки прямо в центр.

Элайджа аккуратно подходит ко мне ближе: — Артур сказал, что хочет продолжить тренировку сразу после ужина, так что давай сюда свои руки, посмотрим… — тихо бормочет он, открывая баночку и начиная осторожно втирать густую мазь в мои ожоги.

Я судорожно зажмуриваюсь и до хруста сжимаю челюсти. Жжет просто невыносимо, до искр из глаз. Закончив, он плотно и профессионально фиксирует бинты на моих ладонях.

— Тебе нужно съесть хотя бы пару кусочков, чтобы совсем не растерять силы. Опирайся на меня. — Он протягивает мне свое предплечье.

Ему действительно плевать на то, что я могу покалечить его, или он просто не верит, что я на такое способна? Элайджа поднимает голову и смотрит на меня таким мягким, понимающим взглядом, словно без труда читает каждую строчку в моих мыслях: — Ты меня не обожжешь, Ясмин. Я уверен.

Я аккуратно беру его за плотную ткань рукава, панически боясь даже случайно коснуться голой кожи. А ведь это действительно правда: это я, и только я проецирую на них свой собственный страх. Удивительно, как Артур умудряется с такой хирургической точностью находить мои самые уязвимые, израненные места, вытаскивая их на свет так, словно он полноправный хозяин моего разума. Но самое жуткое во всем этом — мне это больше не кажется чем-то неправильным или чужеродным. Как будто, так и должно быть.

Элайджа бережно помогает мне усесться на мат и устраивается по правую руку от меня. Нанук тут же протягивает мне увесистый сверток в блестящей фольге: — Прошу, Ваше Величество Чудо-Женщина.