Артур медленно, с хрустом разминает шею, переводя взгляд из стороны в сторону: — Ошибку? — переспрашивает он, и его взгляд в эту секунду способен в пепел сжечь этот дубовый стол. — Никто из нас не ошибется, — чеканит он, вынося окончательный вердикт.

— Ошибиться может Ясмин — тот самый ключевой элемент, который ты совсем недавно встроил в наш план. Вы твердите, что ни одна эпоха еще не видела Зло и его Невесты, сражающихся на одном фронте. Но мы вообще уверены, что эта девчонка — та самая Невеста? Только ты видел её в деле. Мы с братом сейчас вслепую доверяемся твоему слову и твоим подозрениям. Но за эти десять дней я не увидела своими глазами абсолютно ничего, что доказывало бы эту теорию.

Аласи намертво вцепилась в эту мысль, и я прекрасно её понимаю. Предоставить нам убежище — уже колоссальный, безумный риск. Но ввязаться в священную войну на стороне Зла? После такого любой историк в будущих хрониках заклеймит их фракцию злейшими врагами человечества.

Я снова беру слово, пытаясь разрядить обстановку: — Я прекрасно понимаю, что вы напуганы…

Артур с глухим, тяжелым стуком опускает кулак на столешницу, заставляя меня мгновенно заткнуться: — Мы не обязаны вам доказывать вообще ни-ху-я. Вы просили нас выяснить, кто убрал вашего отца. И кто же это оказался? Люди Королевства Америка, какая, блин, неожиданность. Еще до того, как выловить и передушить всех шпионов, затаившихся на ваших землях, я уже открыто назвал вам имя убийцы. Или у вас память отшибло? Не смейте ставить под сомнение мое слово, когда речь заходит о проклятии, которое отравляет мои вены с начала времен. Ни один из вас не знает эту тьму так, как знаю её я.

В комнате воцаряется мертвая, звенящая тишина. Уголки губ Артура медленно ползут вверх, застывая в поистине леденящей, мертвенной усмешке.

— Я умираю и возрождаюсь только для того, чтобы быть убитым в сценарии, который по кругу повторяется до бесконечности. Священные Писания? — он тихо, страшно смеется, и у меня по коже проносится табун ледяных мурашек. — Эти строки были написаны уже после меня. Из-за меня. Но вы, похоже, упорно упускаете это из виду. Несправедливые проклятия преследуют меня веками, обрекая любого, кто окажется рядом, на вечные, невыносимые муки. И вы всерьез думаете, что я упущу шанс использовать хоть крупицу силы, способной уничтожить их всех?

Он медленно поднимается, обходит стол и вырастает прямо перед близнецами Олсен: — Так что вас останавливает? Внезапный приступ жалости к девчонке, которую вы даже толком не знаете? Или первобытный страх довести до конца месть тем, кто лишил вас отца?

Аласи судорожно сжимает пальцы в кулаки, так, что костяшки белеют: — Мы не собираемся действовать на поводу у слепых импульсов и ставить под удар весь наш народ, который отец защищал ценой собственной жизни все эти годы.

Воздух в помещении становится настолько густым от напряжения, что им трудно дышать. Артур коротко щелкает языком за щекой и упирается ладонями в край стола: — Отлично. Значит, мы преследуем одну цель.

Он спокойно возвращается на свое место рядом со мной, оставляя близнецов Олсен буквально пригвожденными к стульям тем могильным холодом, который он после себя оставил.

Мне нужно срочно вернуть их доверие, иначе этот хрупкий союз рухнет прямо сейчас. Я глухо прочищаю горло: — С Ясмин мы разберемся вместе. Я понимаю, что этот резкий сдвиг в планах вам не по душе. Этого не было в сценарии, это огромный риск, нам придется безбожно лгать ей, но…

— Но зато на нашей стороне окажется всемогущее Королевство Азия, — жестко перебивает Артур. — Вы увидите это своими глазами: никто в этом мире не хочет катастрофы, которую даже их обожаемые Священные Писания не знают, как остановить. Мы разыграем карту моей дурной славы в сочетании с легендой о Невесте.

Нанук медленно поднимает указательный палец: — И как, черт возьми, мы сделаем из Ясмин ту самую могущественную Невесту? Потому что сейчас она меньше всего похожа на хладнокровную убийцу, о которой строчат в этой проклятой книге.

— О, вы просто не видели, как она испепелила тех наемников в переулке. Поверьте мне, её просто нужно хорошенько подтолкнуть. Стимулировать.

Слова Артура мгновенно воскрешают в моей памяти жуткую картину: обугленные, дымящиеся остатки человеческих тел, хаотично разбросанные по бетонному полу.

— И как мы убедим её поехать с нами в Королевство Азия? Как заставим раскрыть свою силу, использовать её… и при этом сделаем так, чтобы она осталась на нашей стороне и не возненавидела нас? — Аласи устало опирается локтями о стол.

— Аласи, какой рукой ты готова пожертвовать? — внезапно спрашивает Артур. Его тон не предвещает абсолютно ничего хорошего.

— Желательно, ни одной.

— Выбирай, — монотонно повторяет он.

— Ну… левой, если уж до этого дойдет. А к чему такой вопрос?

Я потрясенно приоткрываю рот. Догадка бьет в сознание за секунду до того, как он озвучит её вслух, и тяжелое, удушливое чувство вины железными тисками сдавливает мне грудную клетку.

Артур лишь безразлично дергает плечом: — К тому, что я сожгу её. Не целиком, конечно. Но ровно настолько, чтобы оставить глубокий, приметный шрам.

Нанук ошарашенно хмурится: — Похоже, я упустил какую-то нить разговора. Какого хера ты собираешься жечь мою сестру?

— Вот именно, просвети и меня, — шепотом вторит брату Аласи. В их глазах читается неподдельный ужас и замешательство. Они просто еще не осознали, как далеко этот человек способен зайти ради своей цели.

— Элайджа, может, ты им объяснишь? — тихо роняет Артур, и в его голосе сквозит едва заметное, издевательское веселье.

Я тяжело вздыхаю. Их выжидающие взгляды скрещиваются на мне. — Он обожжет твое левое предплечье, Аласи.

Артур принимается лениво, гипнотически барабанить пальцами по дереву столешницы. — И…? — вкрадчиво шепчет он.

— И сделает так, чтобы Ясмин искренне поверила, будто это сделала она сама.

Глава 11

Я же говорил тебе, что ненавижу есть в одиночестве, и именно поэтому установил правило номер один. Я должен был сказать тебе кое-что еще: я ненавижу жить без тебя.

— Письмо номер 93

Артур

Ясмин

Еда на столе источает восхитительный аромат — Мари приготовила столько порций, что можно было бы досыта накормить целую армию. Я вяло ковыряюсь вилкой в тарелке; желудок стягивается всё туже, превращаясь в тугой, спазмированный узел, и от одной мысли о том, чтобы проглотить хоть кусочек, меня начинает тошнить. Тонкая струйка пара, поднимающаяся от горячего мяса, в точности повторяет очертания дыма, который преследует меня в кошмарах последние дни. Я до боли сжимаю вилку в пальцах. «Угроза для всего человечества». Я судорожно мотаю головой и делаю глубокий вдох. Катастрофа. Живая бомба. Опасность для любого, кто окажется рядом. Очередной подступивший к горлу рвотный позыв буквально перекрывает мне дыхание.

— Милая, почему ты ничего не ешь? — в голосе Мари слышна искренняя, глубокая тревога.

Я натянуто улыбаюсь, едва разжимая губы: — У меня просто немного прихватило живот.

И это даже не совсем ложь — последние два дня я физически не могу впихнуть в себя ни единого крекера. Но уж точно я не могу вывалить на них правду.

— Придется вести тебя к врачу, — ворчит Ханс в перерыве между тяжелыми глотками. — Нельзя так долго сидеть на голодном пайке, ты же таешь прямо на глазах, кожа да кости остались.

— Мне просто нужно немного отлежаться, всё пройдет, — едва слышно шепчу я.

Их взгляды буквально сочатся неподдельной, удушающей заботой. Потрясающе. Мало того что я без конца пичкаю их грязной ложью, так теперь еще и заставляю страдать из-за меня.

— Правда, ничего страшного, — добавляю я, пытаясь звучать убедительно.

— Ты что-то недоговариваешь, сестра? — Лоффи с хрустом вонзает зубы в жареную картофелину. — Ты всегда так делаешь, когда врешь.

Он жует с набитым ртом, пачкая соусом пухлые щеки.

Я удивленно выгибаю брови: — Как — «так»?

— Убегаешь как трусиха.

Я испуганно хлопаю ресницами, у меня едва челюсть не отваливается от такой прямоты. За этим невинным, детским лицом скрывается пугающе острое шестое чувство и феноменальная наблюдательность, которую этот мелкий паршивец выдает без каких-либо фильтров. А ведь ему всего восемь лет от роду.

— Лоффи! — строго осаживает его Мари, после чего поворачивается ко мне и мягко кладет ладонь мне на плечо.

Я мгновенно каменею. Перед глазами тут же вспыхивает лицо Аласи, искаженное дикой болью, и кислород снова вышибает из моих легких.

— Ты стала такой тихой после того праздника фонариков… — продолжает Мари. — Просто помни, что ты всегда можешь во всем на нас положиться. Мы — твоя семья.

Праздник фонариков. Тот самый день, когда я заживо сожгла тех людей.

Я судорожно киваю, перехватываю вилку, подцепляю немного шпината и силой заталкиваю его в рот. — Всё в порядке, честное слово, — бормочу я, заставляя себя жевать так, словно ничего не происходит. — Просто… немного устала.

Мари понимающе кивает, её рука наконец соскальзывает с моего плеча, и я снова получаю возможность дышать.

— Соседи говорят, что у южного побережья рыба сейчас особенно нежная. Надо бы съездить туда… — Ханс берет инициативу в свои руки, полностью переключая внимание Мари на себя.

Это дает мне секундную передышку в бесконечном круговороте лжи, которым я их окружила. Я аккуратно опускаю вилку. Шпинат намертво застрял комком в горле и категорически отказывается идти дальше. Я незаметно беру бумажную салфетку, подношу к губам, незаметно выплевываю всё туда и намертво зажимаю комок в кулаке.

— Ой, папа, я тоже хочу с вами на рыбалку! — канючит Лоффи, размахивая руками.

Я быстро подхватываю свою тарелку, уношу её в кухню, ставлю в раковину, а скомканную салфетку швыряю на самое дно мусорного ведра.

Мари за столом качает головой: — Лоффи, ты еще слишком мал и неуклюж, чтобы рыбачить с отцом на глубине.

— Это кто еще из нас неуклюжий?! В прошлый раз это была простая ошибка в расчетах, я вообще-то крючок тестировал на прочность! — оскорбленно вопит Лоффи, комично раздувая грудь.

— Ах, вот как? — добродушно хохочет Ханс. — Так вот почему ты в итоге летел в воду вверх тормашками, а за собой тебя тащила какая-то плотва?

— Это была трехголовая акула!

Их звонкий, счастливый смех заполняет весь дом. Я мертвой хваткой вцепляюсь в края раковины, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног. Они ведь могут в любой момент забрать меня у них. За шкирку вышвырнуть из этой идиллии. В конце концов, я здесь — всего лишь чужеродная, грубая заплатка на красивом семейном холсте, которая никогда не впишется в общую картину, а наоборот — рискует сжечь её дотла. Даже если я этого не хочу. Я сжимаю пальцы в кулаки, вонзая ногти глубоко в кожу ладоней. Я хочу остаться с ними как можно дольше… Пусть эта семья мне не принадлежит, пусть это место никогда не было моим настоящим домом. Горло сжимает удушливый спазм, а глаза предательски застилают слезы. Я быстро перехожу в прихожую, сдергиваю с вешалки куртку и натягиваю сапоги.

— Ты куда, сестра? — Лоффи, любопытный как сто чертей, тут же спрыгивает со стула и семенит за мной.

Ханс и Мари тоже оборачиваются. Я не могу ни открыться им, ни объяснить, что за чертовщина со мной происходит, ни признаться, что до безумия, до дрожи в коленях боюсь оказаться настолько опасной тварью, что мне навсегда запретят их видеть. И что мне прикажете соврать? «Я иду к Олсенам, потому что если я не научусь держать себя в руках, то в один прекрасный день случайно превращу вашего сына в горстку пепла»?

— Аласи попросила меня помочь ей, — снова вру я, глядя им в глаза. — Нужно раздать сухпайки и теплые одеяла бездомным в кварталах. Могу задержаться, так что не ждите меня к ужину.

Лицо Мари мгновенно добреет и озаряется улыбкой: — Ох, ну конечно! Олсены всегда были такими чуткими и милосердными… Тебе определенно пойдет на пользу немного развеяться и провести время с ней. Лоффи, отстань от сестры, живо за стол доедать!

Я опускаю взгляд на мелкого и натыкаюсь на его подозрительный, прищуренный взор. Я присаживаюсь перед ним на корточки, застегивая сначала правый сапог, затем левый. — Что не так? — тихо спрашиваю я.

— Ты какая-то странная, — он упрямо скрещивает руки на груди.

О да, малыш, ты даже не представляешь насколько. — Тебе кажется, — я пытаюсь выдавить из себя беззаботную улыбку, чтобы поскорее замять тему, но Лоффи решительно делает шаг ко мне.

Я судорожно сглатываю и рефлекторно прячу руки за спину. Главное — не прикасаться к нему. Последние три дня я маниакально избегаю любого прямого контакта с людьми: если мне нужно поправить на нем тяжелую куртку, я беру его строго за плечи ткани, а если надо увести — тащу исключительно за лямку рюкзака. Но сейчас на нем нет ни куртки, ни рюкзака, а его ладошки оказываются опасно близко к моему лицу.

— Ты с кем-то тайно встречаешься. С парнем, — безапелляционно заявляет этот мелкий прорицатель, и я едва не прыскаю со смеху ему в лицо от абсурдности обвинения.

— Лоффи, не выдумывай…

Он внезапно кладет ладошку мне на макушку и совершенно серьезно произносит: — Просто знай: если этот ублюдок сделает тебе больно, я вскрою ему грудную клетку и сожру его чертово сердце.

Несмотря на то какими дикими, жестокими и первобытными кажутся эти слова, в этой его неуклюжей, собственнической защите столько чистой детской любви, что у меня мгновенно перехватывает дыхание, а к глазам подступают слезы.

— Обещаешь, Дорси? — шепчу я с трудом.

Лоффи резко прикладывает ладонь к виску, картинно вытягиваясь в струнку, словно преданный солдат: — Обещаю, Дорси.

Мои ладони пылают, они сплошь покрыты багровыми пятнами и сочащимися волдырями. Пот крупными каплями застилает глаза и стекает по щекам, но я не имею права останавливаться. Я обязана выдержать. Я не могу позволить себе еще одну ошибку. Намертво зажмурив глаза, я до хруста впиваюсь пальцами в предплечье Артура и полностью отпускаю контроль над разумом и телом. Мощный разряд чистой статической энергии прошибает меня изнутри от макушки до пят.