— И у тебя нет абсолютно ничего, что ты могла бы добавить от себя?

— Ничего, Ваше Высочество, — отрезаю я — жестко, прямо и бескомпромиссно.

И тут же решаю перехватить инициативу, пока в кухню кто-нибудь не зашел или пока Эдуард не возобновил свой допрос с пристрастием: — Но у меня есть вопрос.

Он удивленно выгибает бровь: — Спрашивай.

— Что вы имели в виду, когда там, в кабинете, сказали, будто в день казни Лавинии потеряли контроль над собственной рукой?

Эдуард слегка склоняет голову набок, скрупулезно изучая выражение моего лица, после чего медленно опирается поясницей о край стола. — Надо же. Это первый раз, когда ты сама задаешь мне вопрос или проявляешь хоть какой-то искренний интерес к тому, что связано со мной.

Он медленно, методично закатывает правый рукав своей королевской рубашки до самого локтя. — Я имел в виду именно это.

Я с трудом подавляю вздох: обширный, уродливый пласт багровой, грубо обугленной кожи кольцом обвивает его руку от локтевого сустава и выше.

Ясмин

Лоффи медленно ведет указательным пальчиком по строчкам, читая вслух и старательно подчеркивая карандашом ключевые слова. Кажется, это параграф по истории или естествознанию. В какой-то момент он поднимает на меня свои круглые глаза: — Правильно ведь, сестренка?

Я машинально киваю, и он тут же возвращается к чтению, хотя я понятия не имею, что там правильно, а что нет. Я поджимаю ноги под себя на стуле и делаю глубокий вдох. В моей голове, точно заезженная пластинка, без остановки крутятся чужие, не принадлежащие мне образы и совершенно чуждые эмоции. Я определенно схожу с ума. Возможно… возможно, это просто последствия того жуткого подвального холода и гипотермии. Да, точно. Должно быть, всё дело в этом.

— Это была чистой воды провокация, черт возьми! Ничего подобного раньше не случалось! До чего мы докатились? У нас ведь был договор о взаимном уважении, и теперь посмотрите на нас! — Ханс с размаху сдергивает с плеч тяжелое зимнее пальто и буквально рушится на диван, его зычный, громоподобный голос заполняет весь дом. — Нас просто растоптали их армией, как каких-то бесправных холопов! — взрывается он.

Мари входит в гостиную следом за ним, держа в охапке кучу скомканных, разорванных бумажных листов. — И что ты предлагаешь нам делать, Ханс? Объявить официальную войну одному из самых могущественных королевств на планете? — она тяжело вздыхает и свободной рукой стягивает с шеи шерстяной шарф.

Муж яростно качает головой: — Ну уж точно не сидеть молча, глядя, как они творят всё, что им вздумается! Это нас ни к чему хорошему не приведет. Ты видела, что они устроили на рынке? Эти гвардейцы налетели на нас так, словно мы — банда беглых убийц! Они разнесли в щепки весь прилавок Гиббсона только за то, что он отказался отойти в сторону по их первому щелчку!

Я мягко глажу Лоффи по спине, склоняясь к его уху: — Давай закончим с уроками чуть позже, ладно? Хочешь собрать тот большой пазл у себя в комнате? — шепчу я.

Мальчику не нужно повторять дважды. Он с готовностью захлопывает учебник, спрыгивает со стула и, победно вскинув правую руку вверх, с криком: «Макси-турбо!» скрывается в коридоре. Слава богу, он не задает лишних вопросов о том, что происходит вокруг. Я бы всё равно не нашлась, как объяснить ребенку весь этот кошмар.

Я поднимаюсь и выхожу к Хансу и Мари в гостиную, опускаясь в кресло напротив журнального столика. На их лицах застыла та же горькая, давящая обида, которую я видела у каждого соседа по пути домой, и от этого мне становится по-настоящему жутко. Я чувствую себя последней тварью, ведь я не могу быть честной даже с теми людьми, которые приняли меня в свою семью как родную.

— Ясмин, у тебя всё в порядке? Я писала тебе сообщения, но ты так и не ответила, — Мари садится рядом с мужем, сбрасывая на столик ворох разорванных бумаг.

— Я… — я испуганно каменею. Я ведь пряталась в подвале исключительно потому, что являюсь прямой причиной этой облавы. — Я просто… — Я судорожно сглатываю, не в силах с ходу сочинить очередную ложь. — А что это такое? — я тянусь рукой к столу и поднимаю один из обрывков.

Я глубоко презираю себя за ложь, особенно когда приходится врать тем, кто мне дороже всех на свете. Но в последнее время я только и делаю, что ухожу от ответов, громоздя одну чудовищную ложь на другую.

Ханс недовольно кривит губы: — Это остатки тех мерзких плакатов, которыми эти ублюдки заклеили весь наш район. Мы ходим и срываем их. Нам чужды их святые войны и охота на ведьм. Через несколько минут Олсены выйдут в прямой эфир, посмотрим, что они решат предпринять в ответ на это хамство.

Он берет пульт и начинает раздраженно щелкать каналами на телевизоре.

Мари согласно кивает: — Мы обязаны сохранить мир любой ценой. Королевство Америка пытается заразить нас тем же параноидальным страхом, в котором живут их собственные граждане, Ханс. Они хотят внушить нам, будто мы в смертельной опасности и только их фанатичные ценности способны нас спасти. Они наводнили наши улицы этими омерзительными листовками, надеясь отравить наши умы страхом. — Она устало качает головой и поднимается на ноги. — Горячий чай поможет мне хоть немного успокоить нервы. Ясмин, тебе налить?

Я молча киваю. Она уходит на кухню, а Ханс продолжает что-то сердито бормотать под нос, с силой вдавливая кнопки на пульте. Я аккуратно придвигаю к себе несколько клочков разорванных агиток, пытаясь составить их вместе, и перед моими глазами вырисовываются крупные буквы, выведенные кроваво-красной краской:

«Его тело принадлежит преисподней, монстр, восставший из пепла ради того, чтобы истребить нас всех».

Я беру другой кусок с обугленным краем, переворачиваю его, и слова складываются в новое, пугающее предложение:

«Он обманывает и подчиняет себе, прячась за человеческим обликом, но его дух осквернен величайшим проклятием».

Так вот, значит, на кого они охотятся с таким остервенением? Остальные фрагменты текста безнадежно уничтожены, мне удается разобрать лишь одну короткую строчку в самом низу:

«Вечный враг нации: Зло».

А прямо над текстом, на уцелевшей половине листа, красуется детальный карандашный набросок мужского лица.

Я резко хмурюсь. Мое сердце пропускает удар. Почему этот портрет кажется мне до боли, до безумия знакомым? Этот характерный излом бровей, застывший в вечно хмуром, суровом выражении; этот разрез больших глаз и четко очерченные, резкие скулы…

Я сильнее сжимаю бумагу пальцами и зажмуриваюсь, чувствуя, как реальность уходит из-под ног.

— Держи, милая, — Мари аккуратно ставит передо мной чашку с дымящимся чаем и садится обратно на диван. — Не забивай себе голову этой грязной пропагандой, выбрось в мусор.

— Началось! Включают трансляцию конференции, — громко объявляет Ханс, прибавляя звук на телевизоре.

Они оба мгновенно приковывают взгляды к экрану. Я медленно подношу чашку к губам, но мои глаза намертво прикованы к карандашному рисунку мужчины, который, если верить листовке, способен уничтожить всё человечество.

Где же я его видела…?

Я застыла, оказавшись в абсолютном плену у этого портрета, который одновременно притягивал меня с неведомой силой и внушал дикий, безотчетный ужас.

Спустя полчаса я стою перед входной дверью дома Олсенов. Она, как обычно, гостеприимно приоткрыта.

Я несмело стучу по косяку пару раз: — Извините, можно войти?

— Да ты вообще ничего не смыслишь в этом! — яростно орет из глубины дома Нанук.

— О, это я-то ничего не смыслю?! — тут же взрывается в ответ Аласи.

Я тихо проскальзываю внутрь, прикрывая за собой дверь, и иду на звук их голосов, которые безжалостно сталкиваются в яростной, непримиримой словесной дуэли. Замерев на самом пороге гостиной, я наблюдаю, как брат и сестра буквально рвут друг друга на части, обмениваясь ядовитыми репликами.

— Да к черту всю эту вашу дипломатию! — в сердцах рявкает Нанук, резко взмахивая руками. — Ты же сама всё видела! Этот ублюдок нам прямым текстом подтвердил, что это именно он приложил руку к убийству нашего отца!

Я невольно сжимаюсь. Пожалуй, мне стоило незаметно уйти и перенести наш разговор на другой день. Мы ведь договаривались встретиться именно сегодня, чтобы Олсены помогли мне разобраться, что за чертовщина происходит со мной и откуда в моей голове берутся эти пугающие аномалии.

— Я сидела прямо рядом с тобой, кретин! — кричит в ответ Аласи, и её голос срывается от подступающих слез. — Ты думаешь, мне было легко улыбаться этому подонку, когда мне хотелось до хруста вонзить кинжал прямо ему в грудь?! Самую большую и тяжелую жертву ради безопасности нашего народа сейчас приношу я, пока ты устраиваешь свои бесполезные, показушные истерики!

Я испуганно приоткрываю рот. Да, сейчас определенно лучший момент для того, чтобы тихо исчезнуть.

Нанук резко обхватывает себя руками за ребра, и его грудь содрогается в глухом, истерическом смехе: — Ну конечно! Великое королевство Америка убивает нашего отца, затем заявляется в наш собственный дом, чтобы наглядно напомнить, где наше место, а мы что должны делать? Покорно склонить голову? Какая потрясающая, блестящая стратегия, дорогая сестренка! Отец бы точно гордился твоей «отвагой»!

Щеки Аласи мгновенно вспыхивают густым, пунцовым румянцем. — Во-первых, прикуси язык и не смей разговаривать со мной в таком тоне, — чеканно, с расстановкой произносит она. — Во-вторых, как, по-твоему, отец умудрялся удерживать этот хрупкий мир на протяжении стольких лет? И в-третьих: мы не станем ввязываться в войну, которую сейчас попросту не способны потянуть. Ты уяснил это, Нанук Олсен? Я вступаю в бой только тогда, когда на сто процентов уверена в своей победе. А до тех пор засунь свой уязвленный гордый норов куда подальше.

Я делаю осторожный шаг назад, затем еще один и еще. Лучше мне уйти прямо сейчас и вернуться в другой ра…

— Ясмин, идем, я тебя провожу. Если я побуду в одном помещении с этим кретином еще хоть минуту, у меня откроется язва, — хлесткий голос Аласи заставляет меня буквально прирасти к полу.

Она стремительно шагает в мою сторону, намеренно избегая встречаться со мной взглядом. Я молча следую за ней по длинному коридору. Должна ли я хоть как-то прокомментировать то, что только что невольно подслушала? Я едва заметно качаю головой. Нет. Это исключительно их семейные дела, и мне не следует совать туда свой нос.

— Ты уж прости нас, но этот визит Жреца принес кучу проблем и перевернул всё вверх дном, — тяжело вздыхает Аласи.

Я понимающе киваю. Она идет настолько быстро, что мне приходится практически бежать, чтобы не отставать. Очевидно, так она пытается выплеснуть остатки кипящей внутри ярости и фрустрации. — Я понимаю, — тихо шепчу я. — Правда, я вовсе не собиралась подслушивать. Я уже собиралась уходить.

Аласи резко сворачивает за угол, и мы оказываемся в просторном, залитом мягким светом зале. По периметру тянутся массивные стеллажи, доверху забитые книгами, которые расставлены в идеальном, безукоризненном порядке. Я никогда раньше не бывала в этой части их огромного дома.

— Уходить? Куда это? Неужели ты решила сбежать прямо перед началом нашего первого занятия? — неожиданно шутит она, и её голос мгновенно обретает прежние, привычные и теплые нотки.

Она останавливается в самом конце библиотеки, где прямо перед нами открывается крутой зев винтовой лестницы, уходящей глубоко вниз. Я послушно следую за ней, преодолевая ступеньку за ступенькой, и мы спускаемся в просторное подземное помещение. Похоже, это бывший подвал, который Олсены полностью переоборудовали под высокотехнологичный тренировочный зал.

Повсюду аккуратно разложены плотные маты, подвешены тяжелые боксерские груши, стоят ростовые тренировочные манекены, а стены буквально усыпаны стендами с холодным и огнестрельным оружием самых разных калибров и размеров. Я потрясенно распахиваю глаза, оглядываясь по сторонам. Куда, черт возьми, я вообще попала?

Аласи мягко опускает ладонь мне на плечо: — Ну как тебе? Нравится? У тебя такой вид, будто ты увидела призрака.

— Ну… скажем так, я не сталкиваюсь с подобным каждый день.

— Тут ты права, — соглашается она. — Но поверь, здесь нет ничего страшного. В этих стенах каждый из нас может показать всё, на что способен — и лучшее, и худшее. Здесь ты никого не покалечишь, но зато сможешь наконец разобраться, что именно в тебе пробудилось, а главное — как этим управлять.

— А где Артур и Элайджа? — я оглядываю полупустой зал, но не вижу парней.

Аласи приподнимает руку и указывает куда-то в дальний правый угол: — Сейчас закончат разминку и полностью в твоем распоряжении.

Я поворачиваю голову, и у меня в буквальном смысле отвисает челюсть. Элайджа с умопомрачительной, сверхчеловеческой скоростью выпускает стрелу за стрелой, без промаха поражая хаотично движущиеся мишени. И это не удивило бы меня так сильно, если бы не один нюанс: он висит под самым потолком вниз головой, зацепившись ногами за толстый трос.

— О боже… — едва слышно выдыхает моя грудь.

Но в ту же секунду серию глухих, ритмичных ударов заставляет меня перевести взгляд чуть ниже. Прямо под Элайджей установлена специальная баллистическая машина, которая на бешеной скорости выстреливает острыми стальными лезвиями прямо в Артура. Он лишь слегка наклоняет голову вправо — и смертоносное лезвие со свистом пролетает в каком-то миллиметре от его щеки. Затем он резко разворачивается спиной к установке и, даже не глядя, плавными, отточенными движениями уклоняется от целого веера последующих ударов. Как, черт возьми, это вообще возможно?! Его мягкие губы трогает едва заметная полуулыбка, а черты лица кажутся абсолютно расслабленными и безмятежными. Он на лету перехватывает рукоять последнего летящего в него ножа и ловко прокручивает его между пальцами.

— Мы ждали тебя.

Его низкий, бархатный голос раскатистым эхом отдается где-то глубоко у меня внутри.