Гермес валяется на моей кровати и наблюдает, как я крашусь.

Мы с ним, Хейвен и Хелл провели весь день вместе за просмотром фильмов. Это была часть плана, который придумала Хейвен, а мы с Хелл организовали и довели до ума, чтобы отвлечь его и составить компанию. Через два часа обе уже уснули.

Гермес воспользовался случаем и спросил меня, как Локи, а я ответила честно, без цензуры. С того звонка прошло два дня, и мы ни разу не останавливались.

Локи в порядке, сотрудничает с ЦРУ, и каждый раз, когда мы с Тимом заходим к нему в комнату поговорить, его глаза неизменно ищут кого-то другого.

Я одной из первых не доверяла этому парню, но теперь начинаю менять своё мнение. Он изо всех сил пытается вспомнить встречи с Ураном и помогает нам составить карту Олимпа вместе с его тайной частью. И это ещё не говоря о разочаровании на его лице, когда он понимает, что пришли только мы с братом, без Гермеса. У меня от этого сердце болит. Так же, как и от того, как загораются его глаза, стоит ему прочитать по моим губам или по губам Тимоса имя Герма.

Несколько часов спустя Хейвен ушла — прямиком к Хайдесу и Афине; Хелл отправилась к Лиаму и Посейдону в сад. Мы должны присоединиться к остальной семье в кафетерии за ужином, если бы только я не…

— Она сейчас наносит на лицо тональный крем, занята, — сообщает ему Гермес.

— «Тональный крем»? — повторяет брат так, будто Гермес заговорил с ним по-китайски.

— Тональный. Крем, — чеканит Гермес. — Ты тупой? Не знаешь, что это такое?

От того, с какой естественностью он ему отвечает, я едва заметно ухмыляюсь. Особенно потому, что слышу раздражённое рычание Тимоса.

— С какого хрена я должен знать, что такое тональный крем, Гермес? Я им в жизни не пользовался.

Тот приподнимает голени и болтает ногами в воздухе, улыбаясь как идиот. Он просто обожает провоцировать моего брата, а мне ужасно нравится смотреть на их перепалки.

Кажется, ему уже лучше, чем в ту ночь, когда он рассказал нам о Люцифере. Ну, это же Герм. Он страдает как собака и глушит всё шуточкой. Он из тех людей, кто наслаждается солнцем в хороший день. А если идёт дождь — всё равно выходит на улицу и раскрывает рот, чтобы ловить капли, как ребёнок. Так или иначе, он продолжает идти вперёд, но мне хотелось бы, чтобы у него всегда были только солнечные дни.

Подушка прилетает мне точно в затылок, и я прихожу в себя, одаривая Гермеса убийственным взглядом.

— Я здесь, здесь.

Несколько мгновений тишины.

— Всё нормально? — уточняет Тим.

— Конечно. — Я снова хватаю кисть и с силой прижимаю её к щеке.

— Аполлон что-то тебе сделал? — его голос тут же становится жёстче. — Он тебя обидел?

После этих обвиняющих вопросов слышится какой-то звук, и я замираю, с трудом удерживаясь от смеха.

— Тим, ты сейчас взял пистолет и снял его с предохранителя?

— Я его чищу.

— Сексуально, — иронично комментирует Гермес.

— Мне прострелить ему бок? Посмотрим, переживёт ли наш Иисус и это. — Он раздражённо фыркает. — Чёрт, я слишком много времени провёл с Аресом. Уже начинаю разговаривать как он.

Вот теперь я действительно разражаюсь громким смехом и на несколько секунд забываю обо всём раздражении, которое чувствовала ещё совсем недавно.

Гермес тоже смеётся.

— Серьёзно, Гапи, с тобой всё хорошо? — снова спрашивает Тим, теперь уже мягче.

Даже Гермес переводит на меня взгляд, словно тоже хочет услышать ответ. В конце концов, он уже какое-то время рядом и наверняка заметил, как изменилось моё настроение с тех пор, как я села перед зеркалом.

Я киваю.

— Всё нормально. Но откуда ты вообще знаешь про меня и Аполлона?

— Лав, каждый раз, когда вы рядом, вы пожираете друг друга глазами на глазах у всех, без капли стыда, — вмешивается Гермес. — Конечно, приятно видеть, что Аполлону больше не приходится дрочить в темноте своей комнатушки, но иногда вы перегибаете.

Я опускаю голову, чтобы спрятать улыбку, но стоит мне снова поднять лицо и встретиться глазами со своим отражением, как я тут же становлюсь серьёзной. Гермес это замечает. Садится на край кровати, подносит телефон ближе ко рту и говорит:

— Тим, нам пора. Потом созвонимся, ладно?

— Почему? Моя сестра…

— С ней всё хорошо. Поцелуй на ночь свой любимый пистолет и ложись спать. Я о ней позабочусь, не переживай.

Он говорит это так мягко, что я начинаю мысленно повторять его слова. Похоже на безмолвное обещание: когда брата нет рядом, они сами проследят, чтобы со мной всё было хорошо.

— Ладно, до завтра, ребята. Люблю тебя, Гапи.

— И я тебя, пирожочек, — успевает ответить за меня Гермес приторно-сладким, фальшивым голосом.

Тимос отключается с ворчанием.

Гермес оставляет мой телефон среди простыней, поднимается и идёт ко мне.

— Ну и что случилось, Лав?

Когда я замечаю, что он подошёл слишком близко, инстинктивно отшатываюсь и поворачиваюсь к нему спиной. Паника начинает овладевать мной.

— Нет, стой подальше. Пожалуйста, Лайвли.

— Что? — отзывается он. — В смысле, мне нужно держаться подальше?

— Это моё, — шепчу, стараясь не поддаться панике прямо у него на глазах. — Я должна сама с этим разобраться. Со мной всё нормально, просто мне нужно, чтобы ты оставил меня одну. Я приду к вам в кафетерий.

— Лав, с тобой совсем не всё нормально. Я не могу тебя оставить…

— Гермес, — произношу его имя почти как мольбу, и он замолкает. — Пожалуйста.

Тянутся бесконечные секунды, прежде чем ладонь ласково гладит меня по волосам.

— Ладно, малышка, — шепчет он, разворачивается и выходит из моей комнаты.

Я прислушиваюсь, ожидая хлопка входной двери, но ничего не происходит. Вместо этого до меня снова доносится голос Герма, только теперь обращается он не ко мне.

— Эй, Цыплёнок. Кажется, у твоей девушки тут какие-то проблемы. Тебе стоит…

Пауза.

Он разговаривает по телефону. Он что, серьёзно позвонил Аполлону?

Проклятье.

— Я знаю, что официально она тебе не девушка, знаю, потому что ты придурок, который до сих пор ни черта не понимает в женщинах. Сейчас не об этом! — Тихий вздох. — Что-то не так. Я уверен, ты сможешь ей помочь.

Ещё одна мучительная пауза. Я начинаю грызть ноготь большого пальца, ожидая. Сейчас я никого рядом не хочу. И в то же время одна мысль о том, что увижу Аполлона, делает меня легче. Спокойнее.

— Ладно, — заключает Гермес. — А, братишка? Презервативы прихвати, не забудь. Мало ли.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться, и только спустя несколько секунд действительно слышу, как закрывается дверь: теперь я одна.

Хватаю телефон и смотрю на время. Ровно семь часов восемь минут. Вскоре после этого Аполлон стучит в мою дверь.

— Лав? Можно войти? — кричит он из-за двери, и дыхание у него сбито, будто он бежал.

— Входи, открыто.

Дважды повторять ему не приходится. Он оказывается рядом со мной, кажется, за одно мгновение, и, несмотря на то что прошло совсем мало времени, глаза у меня уже блестят от слёз.

— Лав? — зовёт он.

Я смотрю на него краем глаза, избегая прямого контакта. Он застыл на пороге, одной рукой держась за косяк, и вся его внушительная фигура заполняет пространство. Волосы распущены, мускулистый живот обтянут одной из его привычных рубашек — сегодня чёрной, расстёгнутой ровно настолько, чтобы были видны татуировки на груди.

Он оставляет мне пространство. Прощупывает почву, пытаясь понять, что мне сейчас действительно нужно.

— Лав, — повторяет он.

Я поднимаю голову в его сторону, и одного взгляда на мои глаза ему хватает, чтобы броситься ко мне. Одним движением он опускается на колени рядом и всматривается в меня.

— Лав, что случилось?

Внезапно я чувствую себя глупо. Просто по-идиотски. Потому что одно дело — держать свою проблему в голове, и совсем другое — произнести её вслух и понять, насколько она ничтожна.

Я отворачиваю лицо, не глядя на него, и убеждаюсь, что пышная копна кудрей как следует его скрывает.

Бросаю кисть с тональным кремом куда-то в сторону.

— Это глупость.

— Ладно. Рассказывай.

— Нет, правда, это какая-то херня, Аполлон.

— Я понял. Рассказывай.

— Со всем, что нам сейчас нужно сделать, и поездкой в Грецию на носу это вообще не имеет значения.

— Хорошо. Рассказывай.

— Ты такой упрямый.

— Мне приставить к тебе пистолет, чтобы ты заговорила, агент?

— По-моему, это перебор.

— Ты так сделала, чтобы заставить меня поцеловать тебя на кухне.

— Причина была более чем уважительная.

— У меня тоже. — Я чувствую, как его палец постукивает по моей голове, утопая в кудрях. — Ну так что, соизволишь наконец заговорить?

Я едва не смеюсь. Слегка поворачиваюсь и встречаюсь со своим отражением в зеркале. Задерживаю взгляд на щеках и подбородке; меня захлёстывает отвращение, и я не могу сдержать слезу.

— Моё лицо, — шепчу я. — Моя кожа.

Голос ломается. Всхлип проглатывает все остальные слова, которые я собиралась произнести, и так сильно сотрясает грудь, что Аполлон касается моего плеча, словно пытаясь меня удержать.

— А что не так с твоим прекрасным лицом, Лав? — шепчет он, придвигаясь ещё ближе.

Когда он пытается убрать прядь волос, чтобы посмотреть на меня, я резко отстраняюсь.

— Лав? — почти запинается он от удивления.

Я отчаянно мотаю головой и пытаюсь успокоиться, делая глубокие вдохи. От слёз косметика потечёт, и без того катастрофическая ситуация станет ещё хуже.

— Шрамы от акне, которым я страдала много лет, — продолжаю я. — Я всегда пытаюсь скрыть их под слоями тонального крема и консилера. Сегодня… плохой день. Они кажутся мне заметнее обычного, сильнее бросаются в глаза, будто даже целого грёбаного флакона тональника не хватит, чтобы их замазать. Я знаю, что есть вещи поважнее и мне не стоит думать о том, как выглядит моя дурацкая кожа, но это сложно. Иногда бывают просто дерьмовые дни. Я не могу на себя смотреть. Не могу… — Я начинаю сбиваться.

Аполлон слушает меня до самого конца. Даже ждёт, не добавлю ли я что-нибудь ещё, и только когда понимает, что я закончила, отвечает:

— Хочешь, пойдём в ванную, всё смоем и нанесём заново?

— Я…

— Я тебе помогу. По крайней мере, попробую. — По голосу слышно, что он улыбается. — Позволишь?

Вместе со всхлипом у меня вырывается смешок.

— С чего ты взял, что я позволю тебе увидеть меня без макияжа? Не знаю, заметил ли ты, но я прячу от тебя лицо, даже несмотря на три слоя тональника.

— О, поверь, я заметил, что ты лишаешь меня возможности любоваться твоим прекрасным личиком, агент. — Он цокает языком. — И, между прочим, меня это порядком раздражает.

— Аполлон…

Прямо перед моим носом появляется его рука. Он протянул её ко мне, даже не пытаясь переместиться так, чтобы заглянуть мне в лицо. Ладонью вверх он приглашает меня пойти с ним.

— Позволь мне помочь тебе, — хрипло произносит он.

Я беру его за руку. Голова кричит, что я веду себя нелепо, но сердце подталкивает довериться Аполлону и позволить ему помочь. Иногда тихий, ласковый шёпот всё равно оказывается громче яростных, полных ненависти криков.

Он помогает мне подняться и ведёт в маленькую ванную при спальне, а я всё ещё держу голову опущенной, не отрывая глаз от пола.

Я сажусь на унитаз с опущенной крышкой; Аполлон тем временем открывает дверцы шкафчика возле раковины в поисках ватных дисков и мицеллярной воды.

— Иди сюда, — негромко говорит он.

Я не могу сделать ни шага.

Тогда он сам подходит ко мне двумя широкими шагами и одной рукой обхватывает за талию, поднимая так легко, словно я кукла. Я обвиваю руками его шею, помогая ему, и позволяю усадить себя на бело-серую столешницу возле раковины.

Я знаю, зачем он это сделал. У зеркала над раковиной есть дополнительная подсветка, при которой всё видно гораздо лучше. И он знает, почему я не подошла, когда он позвал. Там, где я сидела раньше, было темнее.

Аполлон изучает этикетку мицеллярной воды, пытаясь разобраться, как ею пользоваться. После тщательного анализа энергично встряхивает флакон и открывает его.

Но прежде чем налить средство на ватный диск, он касается указательным пальцем моего бедра. Рассеянно постукивает по нему и приказывает:

— Раздвинь.

Мои ноги раздвигаются автоматически, и Аполлон встаёт между ними с ватным диском, уже пропитанным голубой мицеллярной водой.

— Лав?

— М-м-м.

— Если не поднимешь голову, я не смогу смыть с тебя макияж.

Я вздыхаю.

Ничего страшного. Это глупость, Лав. Ты раздуваешь из мухи слона.

— Лав?

— М-м-м.

— Вылезай из своей головы и возвращайся ко мне, — мягко шепчет он. — Доверься мне.

Сердце замирает, а потом с бешеной силой пускается вскачь. Его ласковый тон, то, как он едва заметно запинается, потому что внутри Аполлона, в сущности, столько застенчивости, и осознание того, насколько он близко… Убийственная смесь, от которой моё сердце вот-вот растает.

Я поднимаю голову и показываю ему лицо. Аполлон одаривает меня счастливой улыбкой, будто это я только что сделала ему одолжение. Руки так и чешутся схватить его и целовать, пока не сотру ему губы.

Он откладывает ватный диск лишь затем, чтобы снять резинку с запястья и собрать мою копну кудрей, полностью открывая лицо.

— Три оборота? — спрашивает он с усмешкой.

Но он прекрасно знает, что три.

Для него и для меня.

Он неловко похлопывает меня по щеке и начинает стирать с кожи все следы тонального крема, пока ватный диск не становится совершенно грязным. Берёт новый и наливает ещё средства для снятия макияжа. Ему приходится повторить это четыре раза из-за множества слоёв, которые я нанесла на лицо.

Я не свожу с него глаз. Не хочу пропустить ни малейшего изменения в его лице. Хочу увидеть тот самый момент, когда он заметит мои шрамы от акне и почувствует отвращение.