Мысленно готовлюсь. Я не питаю иллюзий: знаю, что это произойдёт. Он просто не может отреагировать иначе. Не может сделать ничего, кроме…

— Вот и всё.

Я несколько раз быстро моргаю. Не может быть. Я наверняка что-то пропустила. Наверняка закрыла глаза и сама этого не заметила. Потому что выражение лица Аполлона ни разу не изменилось, на нём не появилось и тени отвращения.

— Ну вот, теперь ты видишь мою кожу и все эти ужасные… — торопливо выпаливаю я.

— Ой, да брось, Лав, не неси херни, — раздражённо перебивает он.

Его губы обрушиваются на мои, не позволяя мне выдохнуть ни единого звука. Одновременно его рука сжимается вокруг моего хвоста у самого основания, крепко удерживая меня и наклоняя мою голову так, чтобы он мог управлять поцелуем и сделать его глубже. Наши губы с шумом встречаются снова и снова, его язык раздвигает мои и скользит мне в рот, даря такой головокружительный поцелуй, что у меня буквально кружится голова.

Он заканчивается слишком быстро. Я сразу же ощущаю его отсутствие — горячим, сильным покалыванием в животе. С каждой секундой это неприятное чувство становится почти болезненным.

— В подростковом возрасте я несколько лет мучилась от сильного акне, — рассказываю ему. — Это были не просто пара гормональных прыщиков то тут, то там. Большие красные воспалённые прыщи покрывали мои щёки и подбородок. Можешь представить, насколько жестокими были девчонки и с каким отвращением на меня смотрели парни. Но всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что чувствовала я сама, глядя на себя в зеркало.

Аполлон кладёт ладонь мне на бедро, слегка сжимая его сквозь мягкую ткань легинсов. Вторая рука ложится мне на талию, кончики пальцев проскальзывают под футболку и касаются обнажённой кожи.

— На спине они тоже были. Это всегда было кошмаром, особенно летом. Я не могла носить майки или топы, не говоря уже о купальнике.

Рука Аполлона перемещается к пояснице и медленно скользит вверх, поглаживая спину.

— На лице остались шрамы, — заканчиваю я. — Я могу скрыть их косметикой, хотя всё равно видно, что кожа у меня не гладкая. Но спина… Господи, мне до сих пор трудно показывать её другим.

Аполлон ни на секунду не отводит от меня глаз. Сканирует каждый сантиметр моего лица с непроницаемым выражением, а мне хочется только сбежать и спрятаться от него.

Застав меня врасплох, он вдруг обхватывает моё лицо обеими ладонями. Его губы принимаются покрывать его поцелуями. Скользят вдоль носа, нежно целуют кончик, заставляя меня улыбнуться. Перемещаются к щекам, к шрамам, из-за которых кожа на них неровная. Он целует и пробует на вкус каждый сантиметр моей кожи, пока у меня не начинает кружиться голова.

— Лав… — наконец шепчет он у самых моих губ, закончив свой путь. — Ты потрясающая, сексуальная, сильная, умная, инициативная… В тебе столько невероятных качеств, на которых тебе стоило бы сосредоточиться. Маленький физический недостаток не ставит под сомнение твою красоту. Он её подчёркивает.

Я ему верю. Верю его словам.

— И если тебе из-за этого плохо — это нормально. — Теперь его тон становится жёстче. — Ты имеешь полное право плакать, прятать лицо, если не хочешь, чтобы его видели другие. Ты имеешь право, чёрт возьми, страдать из-за этого. Я не могу изменить то, какой ты видишь себя, но могу дать тебе понять, что я не вижу в тебе ничего некрасивого.

Аполлон отстраняется, и меня снова накрывает ужасное ощущение пустоты, нехватки его рядом. Наверное, я невольно выдаю это взглядом, потому что на его губах появляется лукавая усмешка.

— Я сейчас вернусь. Жди.

Он выходит из ванной в мою комнату и вскоре возвращается с флаконом тонального крема и кистью. Разглядывает их так долго, что это уже становится смешно, и я ухмыляюсь.

— Знаешь, с пистолетами ты обращаешься куда увереннее, — подкалываю я его.

Он вздыхает.

— Надо было прихватить с собой Хайдеса… — На его лице появляется очаровательная гримаса. — А Rihanna разве не музыкой занималась?

— Теперь у неё ещё и линия косметики есть, ага.

— Ого.

Его внезапный интерес заставляет меня хихикнуть, и я никогда не смогу объяснить ему, насколько благодарна за… за то, что он именно такой. Сам собой.

— Я не слежу за такими вещами уже…

— С молодости? — поддеваю я.

Он бросает на меня сердитый взгляд.

— Я тоже молодой.

— Ты слегка бумер, Аполлон.

— Неправда. Я знаю TikTok. И знаю, что такое Taylor’s Version.

— Ничего себе. Настоящий зумер.

Он распахивает глаза, изображая оскорблённое достоинство. Потом подходит ко мне и нависает сверху, заполняя собой всё моё личное пространство. Проводит щетиной кисти по моему носу, щекоча.

— Ты совершенно невыносима, агент Лиакос. Ты и этот твой рот, которым ты изводишь меня с самого нашего знакомства…

Я тихо смеюсь, отталкиваю его руку и морщу нос, по которому всё ещё бегут мурашки от щекотки.

Я вкратце объясняю, что нужно выдавить тональный крем на тыльную сторону ладони, а потом набирать его кистью похлопывающими движениями, чтобы равномерно распределить по коже. Он в точности следует моим указаниям и начинает наносить средство мне на лицо. Кончик кисти ласкает кожу, движения Аполлона неожиданно правильные, и вскоре мне даже не приходится больше ничего ему подсказывать.

По моему совету он наносит два слоя, а затем окидывает своё творение взглядом, приподняв бровь.

— По-моему, я отлично справился. Что скажешь?

Он не позволяет мне самой слезть со столешницы. Хотя в этом совершенно нет необходимости, снова обхватывает меня за талию и опускает на пол. Разворачивает к зеркалу, продолжая бережно удерживать в объятиях.

Я всё ещё вижу шрамы. Мне трудно смотреть дальше них, но я стараюсь, пытаюсь увидеть картину целиком, а не отдельные её части.

Аполлон действительно всё сделал правильно, результат выглядит уже не так ужасно, как полчаса назад. Но… себе я по-прежнему не нравлюсь. И хочу запереться здесь, в комнате, до завтрашнего дня. Я знаю, что завтра смогу с этим справиться.

Кажется, Аполлон читает мои мысли.

Тяжело вздохнув, он шепчет:

— Хотел бы я, чтобы ты увидела себя моими глазами, Лав.

— Я тоже хотела бы увидеть то, что видишь ты, — признаюсь я. — Мои глаза преувеличивают каждый недостаток и мучают меня так сильно, что я оказываюсь запертой в собственной голове.

Аполлон становится позади меня и проводит обеими руками по моему животу. Перемещает их к бокам, сжимает мои бёдра, а затем пальцы скользят по ногам. Но, похоже, это не их конечная цель: он снова ведёт ладони вверх, пока они не оказываются прямо над моим пахом. Подушечки пальцев барабанят по ткани брюк с высокой талией, и с его губ срывается тихий стон.

Каждая клеточка моего тела словно вспыхивает. Он едва коснулся меня, нежно, поверх одежды, а у меня такое чувство, будто я вот-вот потеряю сознание от удовольствия. Хотя, если подумать, в этом даже нет ничего нового.

После того поцелуя на кухне мы так и не перестали прикасаться друг к другу, изучать наши тела. Но дальше этого никогда не заходили. Отчасти потому, что я хочу, чтобы первый шаг сделал он сам, когда будет к этому готов, отчасти потому, что единственные минуты, когда мы оставались наедине и были свободны, выпадали нам в одном из внедорожников ЦРУ после тренировок в тире.

Но сегодняшний вечер кажется другим.

Аполлон склоняется и прячет лицо у меня на шее. Кладёт подбородок мне на плечо и смотрит прямо перед собой, на наше отражение в зеркале. Я делаю то же самое — только потому, что хочу смотреть на него.

— Посмотри на себя, Лав, — хрипло шепчет он у моей кожи. — Ты до смерти красивая, чёрт возьми.

Последние слова он произносит с таким застенчивым запинанием, что это почти не вяжется со всем остальным.

Я глубоко вдыхаю. Потом ещё раз.

— Ладно. Нам нужно идти ужинать к остальным. Это всего лишь немного акне. В мире есть вещи и похуже.

— Лав…

Я выскальзываю из его объятий и выхожу из ванной, прежде чем его близость заставит меня передумать. Он смыл с меня макияж, потом накрасил заново. Проблема решена. Или, во всяком случае, должна быть решена. Я не могу продолжать ныть из-за подобной херни.

Я здесь как агент ЦРУ, чтобы защищать их, а не плакать перед дурацким зеркалом.

Я дохожу до входной двери и уже собираюсь открыть её, когда Аполлон меня останавливает.

— Лав, — окликает он меня с укором. — Повернись.

Я слушаюсь, но, оказавшись с ним лицом к лицу, замечаю: в нём что-то изменилось. От застенчивости в выражении лица не осталось и следа. Быстрым, плавным движением он подхватывает меня и несёт прямиком в спальню.

— Сейчас я покажу тебе, что вижу. Покажу, какой тебя видят мои глаза. Позволишь?

Он бросает меня на кровать спиной вниз, а сам остаётся стоять. Возвышается надо мной, медленно изучая каждый сантиметр моего тела.

В комнате так тихо, что мне кажется, даже он может услышать бешеный стук моего сердца. И смотрит он на меня настолько сосредоточенно, что вряд ли от него укрылся румянец, обжигающий мои щёки.

— Лав, — тихо произносит он. — Сейчас я трахну тебя так хорошо, что ты поймёшь, насколько прекрасна в моих глазах. Я буду трахать тебя так сильно, что ты навсегда забудешь всё плохое, что когда-либо думала о самой себе.

Он говорит уверенно, с той самой дерзостью, из-за которой мы вечно ссорились и которая в глубине души всегда меня возбуждала. И в то же время его щёки заливает румянец, подчёркивая эту завораживающую двойственность характера Аполлона Лайвли.

Я остаюсь лежать с приоткрытым ртом.

— Можно, Лав?

Я киваю.

Он мгновенно склоняется надо мной и берёт меня за подбородок.

— Словами, агент Лиакос.

— Да, — выдыхаю я.

Он ухмыляется.

— Что-то не очень убедительно. Ты точно этого хочешь?

— Да! Да, да, да.

На губах Аполлона появляется кривая усмешка, словно он оценивает мой ответ.

Когда я, не в силах ждать ни секунды дольше, пытаюсь ухватиться за пояс легинсов и стянуть их, Аполлон одной рукой перехватывает оба моих запястья и останавливает меня.

— Нет. Я хочу сам тебя раздеть. — Он цокает языком. — Держи руки при себе, иначе мне придётся их связать.

Глаза Аполлона — два изумрудно-зелёных омута, затуманенных желанием. Его руки едва заметно дрожат, щёки тронуты лёгким румянцем, пока он двумя медленными движениями снимает с меня обувь. Потом нерешительно ведёт ладонями вверх по бёдрам, поверх ткани легинсов. Добравшись до паха, замирает и только потом цепляется пальцами за пояс.

Я задерживаю дыхание в ожидании, но ничего не происходит.

Отчасти потому, что терпение никогда не было моей сильной стороной, отчасти потому, что вижу, как ему непросто, я встаю на колени на матрасе и склоняю голову, ловя его взгляд.

Кладу ладонь ему на щёку и притягиваю его лицо совсем близко.

Аполлон молчит, его взгляд опускается к моим губам.

— Мне нравятся обе твои стороны. Та, застенчивая, которая краснеет и запинается, и другая — более дерзкая и страстная. Тебе не нужно стыдиться ни одной из них. Со мной тебе не нужно себя сдерживать. Не надо.

Он кивает и наклоняется к самому моему уху.

— Секс никогда не приносил мне удовольствия. И я убедил себя, что никогда и не сможет, хотя всё равно надеялся и ждал, что однажды появится кто-нибудь и докажет мне обратное. И тут появилась ты. Ты, Лав… — Он медленно качает головой. — Ты разожгла во мне желание, которое я не способен контролировать.

По спине пробегает дрожь. Неосознанно я хватаюсь за ткань его рубашки и придвигаюсь ближе. Его руки отвечают на мою безмолвную просьбу. Он обхватывает меня за талию, ладони скользят на ягодицы, и он прижимает меня к своему животу, пока наши тела не сталкиваются. Так и держит — плотно прижатой к себе.

— Я желаю тебя до боли. Яростно, мучительно, нутром. — Он выдыхает мне в волосы. — Это желание у меня под кожей, Лав. Тебе хватило одного прикосновения. Одного-единственного, чтобы засесть во мне, между костями и плотью. Вот сколько тебе понадобилось. И теперь ты всегда там.

Я закрываю глаза, наслаждаясь звуком его хриплого шёпота.

— Ты заставила себя ждать, Лав, — продолжает он. — Я так долго тебя ждал, а ты всё-таки пришла.

— Прости за опоздание, — шучу я слабым голосом.

— Ты прощена, Агапи. — Он вздыхает. — А теперь, кажется, у меня есть одно дело.

— Например, раздеть меня, пока я не сошла с ума. Да.

От его хриплого смешка у меня волоски встают дыбом. Руки Аполлона поднимаются по моей спине и зарываются в волосы, заставляя запрокинуть голову. Он пристально меня изучает, будто проводит осмотр.

Я дёргаю за рубашку, которую всё ещё сжимаю пальцами. Не сдвигаю его ни на миллиметр, и он тихо смеётся.

— Ложись. На спину. Сейчас.

Я откидываюсь назад и развожу ноги, оставляя ему место между ними. Он не спешит, пожирает меня похотливым взглядом; щёки всё ещё красные, хотя уже не так сильно.

— Когда я увидел тебя в первый раз, я тебя возненавидел, агент. Потому что ты была очередной чужой для моей семьи, которой я не мог доверять. Но во второй раз, когда я тебя увидел, мне захотелось тебя поцеловать.

Не дав мне даже толком осмыслить признание, он одним резким движением стягивает легинсы до колен, затем снимает их через ступни и швыряет себе за спину, на пол.

Его руки проходят по всей длине моих ног, подушечки пальцев впиваются в плоть. Он останавливается у резинки кружевных трусиков, и его грудь начинает вздыматься ещё чаще.

— Перевернись.

— Что?

— Спиной ко мне.

Больше я ничего не спрашиваю и повинуюсь. Только поворачиваю голову, чтобы наблюдать, как он рассматривает остальное моё тело. Его взгляд неподвижно прикован ко мне, слегка расфокусированный.

Кадык Аполлона дёргается. Не один, а три раза, а пальцы сильнее сжимают мои бёдра, словно ему приходится собирать всю волю, чтобы сдержаться.

— Так, — с трудом произносит он. — Тебе придётся снова перевернуться. Ты слишком меня отвлекаешь, и, кажется, я только что забыл всё, что собирался сказать.