Люди продолжают существовать, даже когда ты больше не можешь их увидеть. Ты чувствуешь их внутри себя и в песнях, которые слушаешь; замечаешь их отражения в других людях и местах, куда приходишь; находишь их там, где они когда-то жили, и в новых местах, куда теперь приносишь их с собой.

Гермес никогда не смог бы сказать, что его сестры больше нет, потому что, глядя в зеркало, видел в голубизне собственных глаз тот же оттенок, что был у Афродиты. Он не мог сказать, что Тимос ушёл, потому что, когда Лав играла его песню на пианино, ему казалось, будто он снова слышит голос Тимоса, зовущий его, чтобы отчитать. Гиперион не исчез, потому что любил своих приёмных детей настолько сильно, что оставил маленькую частицу себя в каждом из них.

После нескольких минут успокаивающего молчания настал момент, которого они ждали. Из рюкзаков достали канистры с бензином — ровно шесть — и разобрали между собой.

И тогда всё началось.

Разойдясь по всему периметру Лабиринта, они облили его горючим, пока не решили, что этого достаточно.

Гермес, Хейвен, Хайдес, Афина, Аполлон и Эрос выстроились в ряд перед входом. Из всех присутствующих именно они когда-то вошли туда, чтобы пройти игру. Остальные члены семьи остались позади и смотрели.

Это было их дело.

— Готовы? — спросил Гермес.

— Увидеть, как этот Лабиринт горит? Чёрт возьми, да. Наконец-то, — ответил Хайдес, и свирепая улыбка изогнула его губы, вместе с ними исказив шрам.

Гермес достал из кармана коробок спичек. Вытащил одну для себя и чиркнул ею о бок коробка, рождая пламя. Потом передал коробок остальным, и одну за другой зажглись шесть маленьких красных язычков огня с ярко-синей сердцевиной.

Такие крошечные — и при этом готовые уничтожить всё, обратить в пепел каждую последнюю частицу ужаса, которым для них было это место.

— Последний шаг к нашей нормальной жизни, — пробормотал Аполлон. — Я не хочу, чтобы от этого Лабиринта что-то осталось. Сожжём всё и оставим его позади.

— Герми, начинай представление. Как умеешь только ты, — подбодрила его Хейвен.

Они обменялись улыбками.

В конце концов, одну хорошую вещь Уран и Кронос всё-таки сделали.

Познакомили их.

Гермес шагнул вперёд. Воздух был пропитан запахом топлива, с ветвей капала жидкость, стекая на землю. Хватило крошечного огонька, который Гермес держал в руке, чтобы началось представление. Изгородь перед ним вспыхнула с яростной силой, огонь мгновенно побежал по сухим ветвям, и раздался хлопок.

Хейвен была второй.

Потом Аполлон.

Хайдес.

Афина — с огромной, полной удовлетворения ухмылкой.

И последним — Эрос.

Бензин не оставил сухим ветвям и листве ни единого шанса. Языки пламени двинулись вперёд, пожирая и уничтожая всё на своём пути. Они вздымались к небу, становились всё сильнее и постепенно охватывали Лабиринт целиком.

Все отступили назад и стали наслаждаться зрелищем перед глазами. Красотой огня, его силой уничтожать и дарить новую жизнь.

Гермес машинально переплёл пальцы с Хейвен, Аполлон обнял его за плечи, и все шестеро сомкнулись в объятиях — нелепых и одновременно до боли искренних.

— Всё закончилось, — прошептал Гермес, не в силах отвести взгляд от пламени.

— Закончилось навсегда, — добавила Афина.

Перед ними полыхал самый величественный и прекрасный пожар, какой Гермесу доводилось видеть. И всё же там, среди языков пламени, он различил очертания ребёнка. Мальчика со светлыми кудрями и голубыми глазами, который бежал к выходу вместе со своей сестрой-близнецом.

Гермес представил Афину — одну.

Представил Аполлона, который возвращается за Хайдесом, застрявшим в нескольких метрах от выхода, окружённым огнём и ещё не знающим, что тот навсегда оставит на нём свой след.

Увидел Ньюта, который пошатнулся и рухнул на землю, почти ничего не соображая.

Потом Хейвен — последнюю, выбравшуюся наружу и проигравшую игру Кроносу, с огромной раной на лице и слезами, смешавшимися с кровью.

Он попытался представить и всех детей, что были там до них. Сам придумал им лица, цвет волос, форму глаз.

Пока они не собрались перед ним все.

Выжившие Лайвли — напротив детей и тех, кто не смог выбраться.

Прошлое смотрит на будущее и благодарит его за то, что оно положило всему конец. Будущее помнит прошлое и обещает: больше никогда. Больше никакого страдания. Никакой боли. Именно в этот момент круг замкнулся.

— И что теперь… будем делать? — спросила Афина.

— Для начала дождёмся, пока огонь погаснет, прежде чем всё это превратится в массовое самоубийство, — ответил Аполлон.

Хайдес фыркнул, пытаясь подавить смешок.

— Я имею в виду: какой следующий шаг в нашей нормальной жизни?

Некоторое время никто не отвечал. Наконец Хайдес с нарочитым безразличием почесал затылок.

— Можете прийти на нашу с Хейвен свадьбу в следующем году. Поженимся в день осеннего равноденствия, двадцать третьего сентября две тысячи двадцать седьмого, чтобы уж до конца придерживаться мифологической традиции.

Осень — время, когда Персефона возвращается к Аиду в подземный мир после всей весны и лета, проведённых вдали от него.

Гермес подпрыгнул и издал высокий писк чистого восторга.

— Охренеть! Да! Пожалуйста, умоляю, добавьте Gasolina Daddy Yankee в плейлист на банкет!

— Даже не мечтай, — отрезал Хайдес.

Хейвен и Эрос рассмеялись.

Тогда Гермес сложил ладони в молитвенном жесте и чуть ли не пал перед парой на колени.

— Ладно, лучшую песню всех времён вы ставить не хотите, но хотя бы сделайте меня крёстным вашего первого ребёнка.

Хайдес и Хейвен переглянулись с улыбкой. Она взъерошила ему кудри.

— Посмотрим.

***

Свадьба состоялась. В Греции, прямо там, на Олимпе. В их доме, где они вместе проводили лето и поддерживали друг друга.

Из колонок у диджейского пульта гремела музыка, а Харон и Цербер по очереди сменяли друг друга за аппаратурой. На танцполе гости отрывались так, будто завтра не существовало.

Гермес сидел за одним из столов, держа на руках девочку, которой ещё не исполнилось и года.

— …и вот так мы в тот день всё сожгли. Твой отец, правда, Gasolina Daddy Yankee не поставил, но зато я твой крёстный. По-моему, сделка более чем выгодная, Бэби-Дива.

У девочки были серые глаза Хайдеса и такие же чёрные волосы, но форма глаз и губ — Хейвен. Прекрасная, очаровательная, идеальная смесь своих родителей.

Они назвали её Никой Лайвли. В честь богини победы.

Локи, сидевший рядом, рассмеялся.

— Ты понимаешь, что она вообще ничего из того, что ты ей рассказал, не поняла?

— Слава богу. Она пока не готова узнать, что её мать показывала сиськи её отцу в театре меньше чем через месяц после знакомства.

Локи уже довольно давно поставил кохлеарный имплант и теперь снова мог слышать, пусть и только на определённом расстоянии. Первым, что он захотел услышать после установки, стал голос Гермеса. И всё же иногда они по-прежнему разговаривали на ASL. И потому, что это было нужно, и просто потому, что им обоим нравилось. За четыре года учёбы Гермес освоил язык.

— И уж точно она не готова узнать все грязные подробности безумной жизни своего дяди. Причём той, которую он до сих пор ведёт, — добавил Локи с хитрой улыбкой.

Гермес ответил такой же и наклонился, чтобы легко поцеловать его в губы.

— Герм, — окликнул его строгий голос.

Перед ними стояли Хайдес и Хейвен. Он — в элегантном чёрном костюме, она — в белом свадебном платье с пышной юбкой и кружевным корсетом.

На её руке красовалось помолвочное кольцо, которое Хайдес заказал у ювелира специально для неё. Ободок был двойным: две переплетённые линии имитировали травинки, между которыми мерцали маленькие белые камни. Будто ещё не раскрывшиеся бутоны.

Линии сходились у центрального камня, символа прихода весны: цветка из пяти лепестков голубого топаза.

— А вот и мама с папой, Бэби-Дива! — пропел Гермес, чуть покачивая девочку на руках.

Хейвен улыбнулась, потому что дядя Гермес был великолепен. Ему оставалось лишь научиться не разговаривать с её дочерью так, словно той уже двадцать лет и она полностью сформировавшаяся взрослая женщина.

Хайдес, напротив, фыркнул.

— Опять это прозвище? Можешь издеваться надо мной сколько угодно, но мою дочь оставь в покое.

Гермес посмотрел на него с самым серьёзным выражением, на которое был способен.

— Нет. Никогда.

«Бэби-Дива» было лишь одним из бесконечных прозвищ, которыми Гермес награждал их дочь. Любимым, без сомнения, была «Принцесса», но существовали ещё «Печенька», «Малышка», «Сокровище», «Сердечко», «Сладость», «Цветочек»…

Хейвен протянула ему руку ладонью вверх.

— У меня для тебя сюрприз. Потанцуем?

Но Гермес видел только племянницу и крестницу; он уткнулся лицом в её макушку и вдохнул тот неповторимый, восхитительный запах, которым пахнут младенцы.

— Я лучше останусь здесь, буду её тискать и рассказывать наши истории. Это ведь моя работа, да? Я всё вижу и обо всём докладываю.

Рука Локи лежала на спинке стула Гермеса, и время от времени он поглаживал его светлые кудри, ни на секунду не отводя взгляда от ребёнка.

— Жаль, потому что…

Внезапно знакомая мелодия разнеслась по травяной площадке, украшенной тёплыми гирляндами, накрытыми столами и композициями из голубых гималайских маков.

Gasolina Daddy Yankee.

Именно она.

Гермес вскинул голову, разинув рот и широко распахнув глаза.

— Что? Не верю!

Хайдес фыркнул, едва сдерживая улыбку, и указал на танцпол.

— Иди танцуй с моей женой. Быстро. Второй раз я её включать не собираюсь.

Гермес поднялся, уступая место Хайдесу, и вместе с невестой направился прямо в центр площадки, всё ещё прижимая ребёнка к груди. Они начали танцевать; Хейвен могла двигаться свободнее и отрываться по полной, но и Гермес умудрялся выкладываться, исполняя движения сомнительного качества и ещё более сомнительного вкуса.

Все были здесь.

Аполлон и Лав танцевали в каком-то своём ритме.

Чуть поодаль — Арес и Хелл. Он плясал как идиот, дёргался так активно, что постоянно задевал локтями окружающих. Хелл почти не могла двигаться, потому что захлёбывалась смехом.

Эрос и Нис были пьяны. Пиджаки уже куда-то улетели, оба остались в рубашках и успели сломать два стула и три стеклянных бокала.

Посейдон и Лиам скакали вокруг невозмутимого Зевса.

Тейя и Гера улизнули к Локи и Хайдесу и теперь наблюдали за танцующими с довольными улыбками.

Афина устроилась в укромном уголке с какой-то девушкой; они делили кусок торта на двоих, орудуя двумя маленькими вилочками, и хихикали как влюблённые сообщницы.

Среди гостей были и товарищи Локи по команде, со временем ставшие друзьями Хайдеса. Тот любил ходить на матчи и смотреть, как Локи играет. Были коллеги из Йеля, вместе с которыми они учились в докторантуре, и несколько старых друзей, когда-то работавших на Олимпе, — например Цербер, Харон и Имерос.

Не хватало только Реи, и её отсутствие было всем чем угодно, только не тихим. Братья должны были навестить её при первой же возможности, как делали уже много лет, чтобы рассказать о свадьбе и обо всём, что происходило в их жизни. Они не упускали ничего и включали её во всё. Даже если она не могла проживать эти события рядом с ними, они следили за тем, чтобы она всё равно оставалась их частью.

И пока той ночью все праздновали, смеялись, танцевали и подкалывали друг друга так, как умели только они, Гермес на мгновение отошёл подальше от толпы.

Он снова стал второстепенным персонажем, который наблюдает за остальными не потому, что чувствует себя лишним, а потому, что ему нравилось смотреть на каждого дорогого ему человека и убеждаться, что тот счастлив, что всё хорошо.

Гермес по-прежнему видел жизнь огромной театральной сценой. Разница была лишь в том, что теперь ему больше не нужно было быть главным героем. Ему не требовались аплодисменты. Не пугало забыть реплику, получить пустой сценарий и импровизировать, опоздать с выходом или запнуться на словах.

Он понял, что спектакли, как и жизнь, могут быть несовершенными. В конце концов, когда занавес закрывается и гаснет свет, значение имеет лишь то, кто играл рядом с тобой.

Он посмотрел на каждого — от первого до последнего — и ни на секунду не переставал улыбаться: на актёров, с которыми будет делить сцену всегда.

А потом его взгляд поднялся к ночному небу, и он увидел её.

Яркая световая полоса быстро прочертила темноту.

Падающая звезда?

Гермес всё-таки оставался мечтателем и не собирался рисковать, упуская такой шанс, поэтому загадал желание. Может быть, оно доберётся до нужных людей там, наверху.

Он пообещал, что, если звезда исполнит то, о чём он сейчас попросит, больше он никогда ничего не станет просить.

Никогда.

Одно-единственное исполненное желание на всю жизнь.

Пусть наша семья навсегда останется вместе.

Невозможно рассказать каждый последующий год их жизни, но одно сказать можно точно: они остались вместе. Единым целым — среди забытых реплик, неудачных уходов со сцены, свиста и аплодисментов, пустых и полных стаканов, дождя и радуг.

Навсегда.

Бонус 1

ДВАДЦАТЬ ОДИН ГОД

Локи помнил звуки.

Хотя он потерял слух, он помнил, как звучал смех матери, мелодию своей любимой песни и хриплый голос певца; помнил скрип подошв по гладкому полу и удары баскетбольного мяча. Помнил шум волн, разбивающихся о берег, заставку любимого мультфильма из детства и до смешного забавное чихание отца.

Некоторые звуки было уже сложнее вызвать в памяти, но те, что значили для него больше всего, отпечатались там намертво. Настолько, что ему стало привычно слышать их во сне.

Локи любил спать, особенно потому, что только тогда получал возможность нарушить тишину, видя сны о звуках, которых больше не мог слышать.

Всё началось одним сентябрьским утром. Локи было шестнадцать, он ещё учился в старшей школе. Он проснулся с высокой температурой — почти сорок, — страшной слабостью и такой сильной головной болью, что, когда его везли в больницу на скорой, он кричал и умолял дать ему ещё обезболивающего.