Но потом обязательно находится кто-то, кто напоминает мне, что это нормально.

Всё это совершенно нормально. Именно так жизнь и должна идти.

Нормально, но с чем-то исключительным. Например, с моим парнем. С моей лучшей подругой. С моими братьями. С моей семьёй. С красивой музыкой, которую я слушаю, гуляя по кампусу. С редким маленьким цветком, пережившим осень и гордо возвышающимся среди сухой травы. С фильмами, которые оставляют тебе именно ту фразу, которую необходимо услышать в нужный момент.

Маленькие исключительные вещи.

А ещё скоро Рождество — через неделю, — и от одного ожидания во мне всё бурлит от возбуждения и счастья.

В этом году мы с Лиамом и Поси решили сделать необычную ёлку. Поставили её в комнате, которую я делю с Хайдесом и Аполлоном, и украсили вещами, символизирующими каждого из нас и всю нашу семью.

На ней есть курица и распятие для Аполлона, мини-бальзам для волос для Хайдеса, плюшевая лисичка для Хелл, фотография Britney Spears и вишенки для Ареса, бюстгальтер для Хейвен, пальто от Barbie для Зевса, миниатюрный Колизей в память об итальянских корнях Лиама Джузеппе, ромашка для Афри и мини-термос для Тима, игрушечный пистолет для Лав, рыбка для Поси, змея для Афины, волчонок для Геры и маленькая фляжка вина для Ниса. А ещё лилия для Реи, красный медвежонок для Гипериона и Тейи, баскетбольный мяч для Локи и клубника для меня.

Само собой, вместо звезды на верхушке у нас красуется огромное красное яблоко в блёстках.

Я хочу, чтобы это Рождество стало лучшим из всех: впервые мы проведём его не на Олимпе, который по-прежнему опечатан из-за расследования. Могут пройти годы, прежде чем нам позволят туда вернуться.

Ситуация с Реей очень сложная, и с нами она точно праздновать не будет. Мы всё ещё живём в неопределённости, но надежды, похоже, почти нет. Аполлон бьётся за неё в первых рядах, Лав тоже делает всё возможное, хотя её положение не позволяет повлиять на исход дела. Она слышала, как Рея рассказывала, что её заставили подписать документы и взять всю вину на себя, но формально она всё равно была сообщницей — пусть даже лишь притворялась.

Тело Локи взмывает в воздух в таком грациозном прыжке, что он кажется ангелом, и он забрасывает решающий мяч. Толпа на трибунах вскакивает на ноги и издаёт самый яростный и счастливый вопль, который я когда-либо слышал.

— И «Бульдоги» забирают победу! Поздравляем, ребята! — раздаётся из динамиков.

Товарищи Локи по команде тут же окружают его, празднуя победу. Он отвечает на пару хлопков по плечам и улыбок, но его взгляд сразу же устремляется ко мне, в первый ряд.

Я складываю ладони рупором у рта и без тени стыда ору:

— Победный секс!

С губ он этого наверняка не прочитал, но всё равно улыбается и бежит ко мне. Протискивается сквозь толпу и чирлидерш, которые трясут помпонами, празднуя его успех. Пока идёт вперёд, не замечая остального мира, смотрит только на меня. Видит только меня.

Через мгновение моё лицо уже в его ладонях. Как всегда после каждого матча — независимо от того, победили они или проиграли, — первым делом он бежит ко мне. Первое, чего он ищет, — прикосновения. Поцелуя.

И, как всегда, его товарищи по команде свистят и кричат, по-доброму над нами издеваясь.

Я отстраняюсь только затем, чтобы сказать:

— Они болели за тебя как сумасшедшие, Л. А когда ты забросил решающий… Ох, там вообще началось безумие.

Мне нравится рассказывать ему, как люди за него болеют, потому что он не может их слышать — только видеть, как они вскакивают и размахивают руками. Я хочу, чтобы он ни на секунду не забывал: он не обуза для команды. Он её главная звезда.

Локи улыбается и окидывает взглядом мой наряд: футболка с его фамилией и номером — десятым.

— Я сейчас вернусь. Жди меня.

Как обычно, он уходит в раздевалку принять душ и переодеться. Спортзал постепенно пустеет, эхо криков и празднования стихает, пока не остаюсь только я. Сижу на трибуне, и единственный звук вокруг — шорох швабр уборщиков по паркету. Их зовут Джон и Дэнни, мы часто болтаем.

Разумеется. Я не способен долго обходиться без разговоров, мне жизненно необходимо социальное взаимодействие. Когда остаётся лишь тусклый свет, я иду и ложусь прямо в центре площадки, раскинув руки и ноги. Смотрю в потолок и жду Локи.

Я уже научился засекать время. Ровно через восемнадцать минут он возвращается ко мне с сумкой через плечо и в толстовке. От него пахнет чистотой, волосы всё ещё мокрые.

Локи вернулся в состав «Бульдогов» в конце ноября. Мне даже не пришлось его уговаривать: это было его собственное желание, которое он слишком долго в себе подавлял. Ему ещё предстоит пройти несколько допросов в ЦРУ из-за всей той каши, которую он заварил, помогая Урану и стреляя в Ареса, но, возможно, ему удастся избежать серьёзных последствий благодаря той огромной помощи, которую он оказал потом. И когда помог нам найти анти-Олимп, и когда отправил разведке компрометирующие файлы.

— Отличная игра, — говорю Локи с ухмылкой. — Номер десять был, без сомнения, лучшим.

— Всего лишь лучшим?

— Ещё и самым красивым.

Локи садится рядом, а потом машет рукой, подгоняя меня: продолжай.

Вместо ответа я наклоняюсь и едва касаюсь его губ поцелуем. Затем выпрямляюсь, чтобы освободить руки и сказать на ASL:

Ты был самым невероятным из всех.

Я учу этот язык с тех пор, как мы вернулись в Йель, и должен признать: это совсем не просто. Локи помогает, чем может, но большую часть времени я самостоятельно хожу на занятия и стараюсь изо всех сил. Я не хочу, чтобы именно ему всегда приходилось напрягаться и читать по моим губам, даже если это никогда не мешало нам общаться. И не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным пользоваться голосом в людных местах, перед другими людьми.

Локи следит за моими движениями, и его щёки слегка розовеют.

— У тебя всё лучше получается.

Во мне поднимается такая волна гордости, какую я вообще редко испытывал в жизни.

Потом он начинает двигать руками, складывая знаки, которые я с трудом узнаю. Но напрягаться не приходится — он сразу произносит вслух:

— А ты всегда самый красивый зритель из всех.

Я расплываюсь в самодовольной улыбке.

— О, ещё бы.

Он фыркает, изображая раздражение, и толкает меня назад, уперев ладонь мне в грудь.

— Я отложил ещё сто долларов на имплант, — рассказывает он спустя несколько секунд.

— Всё ближе к цели.

Ненавижу, что не могу ему помочь. Ненавижу, что не могу просто дать ему нужные деньги. Но знаю: он воспримет это как милостыню, а я не хочу ставить его в неловкое положение. С самого начала он ясно сказал, что копит на операцию сам, и я знаю, что не хочет ничьего вмешательства.

Опираясь на локоть, подпираю лицо ладонью и внимательно его изучаю. Сейчас я задам вопрос, который задаю ему каждый день с тех пор, как мы покинули Олимп.

— Как ты?

Для него всё случившееся стало тяжёлым ударом. Мы, Лайвли, толстокожие: нас всю жизнь тренировали подобные безумства, а последний год с лишним мы почти без перерыва живём под давлением.

Локи к этому не привык. И дважды едва не умер. Лав и остальные агенты ЦРУ посоветовали ему пройти терапию, не недооценивать эмоциональные последствия всего пережитого.

Вообще-то, терапию теперь проходим мы все.

— Иногда мне всё ещё снится то место. Снятся эти проклятые треугольники и чёртовы цифры.

Я знаю. Иногда мы спим вместе, и я чувствую, как он просыпается посреди ночи, тяжело дыша.

— Прости, — добавляет он.

Я вскидываю бровь.

— За что?

«Потому что каждый день с тех пор, как мы вернулись, твоя семья видит вместо Тимоса меня. Видит меня — человека, который для них никто, — а не того, кто помогал вам все эти месяцы».

Его слова застают меня врасплох. Прежде всего из-за боли, которую я в них слышу, из-за искренности, с которой он мне это говорит. А потом потому, что это неправда.

— Могу тебя заверить, они рады видеть и тебя, — шепчу я. — Они были привязаны к Тиму, но это не значит, что они злятся из-за того, что ты остался жив.

И это правда. Иногда они приходят со мной на матчи и болеют не менее яростно, чем я. Арес с почти достойной восхищения самоотдачей и нецензурностью оскорбляет соперников, когда те фолят. Хейвен всегда первой — вместе со мной — вскакивает на ноги, когда мяч залетает в корзину. Хайдес сдержаннее: молча наблюдает с лёгкой улыбкой на губах. Лиам орёт и подпрыгивает, хотя до сих пор толком не разобрался в правилах игры.

Больше мы ничего не говорим. Тишина пропитана тоской и лёгкой грустью, которая не всегда причиняет боль. Иногда грусть необходима, и нужно терпеливо принять её и оставаться с ней до тех пор, пока она сама не будет готова тебя отпустить.

— Думаю, время пришло, — говорю я спустя бесконечные минуты, опускаясь на колени на блестящий паркет.

Я снимаю футболку «Бульдогов», и глаза Локи слегка расширяются. Он приоткрывает рот.

— Прямо здесь, на баскетбольной площадке? Ладно… довольно адреналиново, должен признать.

Он начинает расстёгивать молнию толстовки.

Я расхохатываюсь и останавливаю его.

— Нет, нет, нет. Я бы не отказался, но речь не об этом.

Локи одаривает меня озорной ухмылкой, которая тут же сменяется любопытством, когда я поворачиваюсь к нему боком.

На правой стороне рёбер у меня новая татуировка. Она всё ещё закрыта прозрачной защитной плёнкой — я сделал её всего несколько часов назад, — но надпись прекрасно видна. Простой шрифт, заглавные буквы.

МЫ БУДЕМ СМЕЯТЬСЯ НАД ЗОЛОТЫМИ БАБОЧКАМИ.

Локи знает историю этой фразы Шекспира. Я рассказал ему однажды вечером вроде этого, когда мы лежали на полу баскетбольной площадки, словно в мире не существовало тысячи более удобных мест. Я рассказал, что она значила для Шекспира и его героев. И рассказал, что она значит для меня и Афродиты.

Мы будем смеяться над золотыми бабочками. Будем смеяться над болью. Будем смеяться над мимолётным и суетным. Будем смеяться над страданием. До слёз.

Потому что я отказываюсь плакать только из-за грустного и смеяться только над хорошим. Я отказываюсь раскладывать свои эмоции по отдельным ящикам, поэтому буду смеяться над болью и плакать от радости. Буду смеяться от радости и плакать от боли.

Я буду смеяться, когда мне будет не хватать сестры.

А иногда буду и плакать.

Именно так я хочу прожить свою жизнь.

Чувствуя всё до самого конца.

Локи смотрит на чёрную надпись с лёгкой улыбкой, протягивает руку и касается её кончиками пальцев.

— Она прекрасна.

— Спасибо, потому что никаких отрицательных отзывов я всё равно не принимал бы.

Он наклоняется и оставляет поцелуй у меня на боку. Прикосновение его мягких губ к коже посылает по телу приятную дрожь, и руки покрываются мурашками.

Я хватаю его за ткань толстовки и подтягиваю выше, чтобы наши лица оказались напротив друг друга.

— Кстати, насчёт того твоего недоразумения минуту назад…

Я ещё не успеваю добраться до его губ, как нас окликает чей-то голос:

— Блэкфорд и Лайвли, сколько раз мне ещё заставать вас за поцелуями в моём спортзале и напоминать, что трахаться здесь нельзя?

Я резко оборачиваюсь и вижу тренера Моргана. Высокий мужчина с седыми волосами и огромной любовью к футболкам-поло стоит в дальнем конце зала, скрестив руки на груди.

— Нам пора, — шепчу я Локи.

— Я вас обожаю, ребята, вы это знаете, но мне нужно закрывать зал. Целоваться можете и снаружи. — Он указывает на входные двери.

Я повторяю его слова Локи, который тихонько посмеивается и торопится собрать вещи. Он бросает мне футболку, я натягиваю её обратно и быстрым шагом направляюсь к выходу.

Тренер Морган останавливает Локи, чтобы похлопать его по плечу. Он от него без ума, и я знаю, что вслух он этого никогда не признает, но уверен: Локи — его любимый игрок. И я так же уверен, что с самого первого дня после его ухода Морган ждал и надеялся, что тот вернётся в команду.

— Ты отлично сыграл.

— Спасибо, тренер.

Морган — один из немногих людей, рядом с которыми Локи чувствует себя достаточно комфортно, чтобы пользоваться голосом.

Потом тренер переводит взгляд на меня и притворно фыркает.

— А ты, Гермес, прекращай орать про победный секс и победные минеты.

Я ему подмигиваю.

— Вон отсюда. Живо!

Оказавшись в коридоре, я беру Локи за руку и тащу за собой, в первое же укромное место, где нам никто не помешает. Но далеко уйти мы не успеваем: он останавливает меня, прижимает к ближайшей стене и целует.

Мы целуемся, переводим дыхание, смеёмся — и начинаем снова.

А я могу думать только о том, насколько прекрасна нормальность.

Потому что нормальная жизнь — не значит скучная.

Ни одна жизнь не бывает скучной, если рядом с тобой исключительные люди.

ЭПИЛОГ: ПОЛНЫЙ СТАКАН

Два с половиной года спустя

Если уж совсем честно, в мире существует множество типов людей.

Гермес был уверен в этом уже очень давно.

Типов людей бесконечно много, и так или иначе — из-за самой природы жизни, её неожиданностей, прекрасных вещей и боли, внезапных поворотов и тупиков, заставляющих нас менять направление, — мы в итоге успеваем побывать каждым из них.

Даже Шекспир говорил: «Я принимаю мир таким, каков он есть: сценой, где каждый играет свою роль».

Так и мы. День за днём мы превращаемся в разные версии самих себя, пока наконец не находим ту, которую способны полюбить.

Иногда мы главные герои, иногда — второстепенные персонажи. Порой мы безупречные герои, принимающие правильные решения, а порой — антагонисты, даже в собственной истории. Бывает, мы забываем реплики из сценария, становимся обычной массовкой или дублёрами, которым наконец выпал шанс выйти на сцену. А можем и вовсе оказаться просто зрителями в зале.

Но одно можно сказать наверняка: роль найдётся для каждого, и она всегда непредсказуема. Потому что на огромной сцене под названием мир мы не одни. Каждая встреча определяет и то, какую роль нам предстоит сыграть. Мы сталкиваемся с другими, заражаем друг друга собой и превращаем это великое представление под названием жизнь в настоящий сложный, завораживающий бардак.