Первым говорит командир последней операции, Адам Коннелли.

Я почти не вслушиваюсь.

Обычные фразы, которые звучат на похоронах агентов. Хвалят службу, мужество, преданность делу. Я смотрю, как он шевелит губами, рассказывая, каким хорошим человеком был Тимос, насколько ценным агентом оставался для подразделения, как смело пожертвовал собой ради гражданских и отдал жизнь работе, которую ему поручили.

Я не двигаюсь.

Только моргаю и слежу, чтобы продолжать дышать.

Не слушаю службу.

Не слушаю слова священника и его молитвы.

Следовало бы, но всё кажется настолько нереальным, что, может быть, если я просто буду это игнорировать, окажется, будто ничего не происходило.

Я уже бывала на похоронах коллег, погибших при исполнении.

Плакала от горя, и каждый раз это сильно меня задевало.

Но сегодня…

Сегодня всё иначе.

Мы говорим о моём Тимми.

О моём старшем брате.

Когда Гермес наклоняется ко мне, я вздрагиваю. Медленно замечаю, что все взгляды обращены именно на меня. Священник у алтаря смотрит с мягкой, ободряющей улыбкой. Прочищает горло и повторяет фразу, которую я, видимо, пропустила.

— Сестра Агапи сыграет кое-что для Тимоса.

Точно.

Гермес и Аполлон отодвигаются, давая мне пройти.

Стук моих каблуков разносится по церкви, пока я иду к пианино, стоящему прямо напротив нашего ряда, слева.

Меня спрашивали, хочу ли я произнести речь о брате.

Я не смогла.

Знала, что не сумею.

И точно так же знала, что Тим предпочёл бы, чтобы вместо слов я сыграла для него.

— Сейчас я сыграю композицию, которую написала для брата ещё ребёнком. После смерти папы я бросила музыку и пианино. Я обещала Тиму, что однажды снова для него сыграю… Вот мы и здесь. Надеюсь, это всё равно считается. И что он услышит.

Глаза наполняются слезами.

Я быстро проглатываю их.

— Она называется «Песня Тимми».

Глубоко вдыхаю.

Потом ещё раз.

Подношу руки к клавиатуре и держу их там, в воздухе.

Подушечки пальцев едва касаются белой поверхности, и стоит мне опустить указательный палец, чтобы взять первую ноту, как через меня будто проходит электрический разряд.

Я резко отдёргиваю руку.

Как от боли.

Никто не произносит ни слова, но я чувствую на себе взгляды всех присутствующих.

Осознание случившегося снова обрушивается на меня и выбивает воздух из лёгких.

Внезапно я больше не помню нот единственной сонаты, которую написала за всю жизнь.

Самой важной.

Поднимаю голову к скамьям, и мой взгляд встречается с глазами мамы, Гермеса и Аполлона — тех, кто сидит ближе всего.

Кажется, они понимают.

Оба Лайвли одновременно поднимаются и подходят ко мне, не устраивая из этого никакого представления.

Аполлон встаёт у меня за спиной.

Гермес занимает свободное место на банкетке.

— Лав, — шепчет последний.

— Не знаю, смогу ли.

— Мы с тобой, — настаивает он, и два голубых, как море, глаза приковывают меня к месту, внезапно наполняя спокойствием. — Мы все здесь, рядом. Тебе нужно время? Подождём. Не хочешь играть? Проводим обратно на место. Хочешь сыграть ужасно, потому что ты разбита? Всё равно будем аплодировать. Просто знай: что бы ты ни выбрала, ты не одна.

Я так сильно люблю этого парня, что словами не объяснить. Внутри поднимается глубокая благодарность. И не только за то, что он сейчас сказал. Я благодарна ему за то, что он вообще существует, что он здесь со мной и все эти дни терпеливо принимал моё молчание.

В нём так много от Афродиты. Когда я думала, что потеряла подругу, я познакомилась с её близнецом, который заполнил огромную часть пустоты, оставшейся после неё.

Может быть — только может быть — и я сумею заполнить пустоту, которую оставляет после себя мой брат. Может, единственный способ принять это и хоть немного уменьшить боль — праздновать его жизнь.

Последний толчок даёт рука Аполлона, которая ложится мне на плечо и слегка сжимает. Тепло мгновенно растекается по телу, и я закрываю глаза, чтобы хотя бы немного им насладиться, несмотря на то что все ждут.

— Дыши, — шепчет он. — А потом очаруй их всех своим даром.

Мои пальцы начинают летать по клавишам. Каждая нота словно по волшебству напоминает следующую, хотя всего несколько мгновений назад я была уверена, что забыла всё. Мелодия, которую я сочинила ребёнком, разносится по церкви и возвращает мне те же чувства, что я испытывала много лет назад.

Пока играю, мне нравится представлять его рядом с папой, который целует его в скулу — туда, где у Тимоса вытатуирована «X» в память именно об этом жесте любви.

Мне нравится представлять его вместе с Дейзи — снова вдвоём, смеющихся над жестокой жизнью, которая решила разлучить их раньше срока.

Мне нравится представлять его с ребёнком на руках — с сыном, о существовании которого он даже не успел узнать.

Мне нравится представлять его счастливым, где бы он ни был и что бы ни существовало после смерти.

В итоге я играю сонату дважды. Не знаю, как это происходит, но стоит мне закончить последней нотой, как пальцы сами снова начинают с начала.

И именно на последних тактах это случается.

Через витраж слева пробивается яркий луч света, проходит сквозь разноцветное стекло и падает прямо на тыльную сторону моей правой руки, освещая «X» на запястье.

Я не верю в совпадения.

И этот солнечный луч ощущается как поцелуй от папы и моего старшего брата.

Перед смертью Тим попросил Аполлона передать мне, что ему жаль, что он не успел попрощаться. Думаю, этот луч света и есть его прощание.

В конце концов он сдержал обещание и всё исправил.

Когда присутствующие начинают аплодировать, поддерживая меня, я даже не пытаюсь сдержать слёзы — они текут всё сильнее. Но вкус у них уже не горький, не как у боли.

Скорее, как у облегчения.

Я возвращаюсь на место, всё так же под сопровождением братьев Лайвли, которые подарили мне две самые важные вещи на свете: дружбу и любовь.

Стоит мне сесть, мама обнимает меня и шепчет, что я была великолепна. Когда я оборачиваюсь к остальным, вся семья улыбается мне: у кого-то блестят глаза, у кого-то на губах печальная улыбка.

Замечаю, что Арес рыдает, пытаясь спрятаться за Посейдоном, и заявляет:

— Простите, я слишком чувствительная душа.

У меня вырывается искренняя улыбка.

Особенно когда я вижу у него на коленях переноску, а внутри — Тринадцать, чёрный котёнок, которого он приютил и оставил в квартире Тимоса.

После окончания службы гроб выносят наружу и устанавливают на площади перед церковью. Немногочисленные гости располагаются на ступенях, а пятеро военных дают три залпа холостыми в небо — почесть, положенную агентам, погибшим при исполнении.

Флаг снимают с гроба, складывают и передают маме.

— От имени президента Соединённых Штатов, разведывательного сообщества и, в частности, Центра миссий по Европе и Евразии, а также от имени благодарной нации мы вручаем вам этот флаг в знак признания службы Тимоса Лиакоса.

Мы идём за гробом до кладбища, где для него отвели место рядом с нишей нашего отца.

Меня никто не оставляет ни на секунду.

Аполлон и Гермес — два моих ангела-хранителя.

Первый ведёт маму под руку, второй остаётся рядом со мной в первом ряду.

Остальные стоят позади, и я чувствую их присутствие так, словно каждый из них держит меня в объятиях.

Не знаю, сколько проходит времени, но в какой-то момент мне кажется, будто я выныриваю из глубокого транса, и я поворачиваюсь к Герму в поисках помощи.

— Поедем домой? — предлагает он. — У нас кое-что для тебя есть.

ЦРУ выделило нам три внедорожника, чтобы мы распределились между ними.

По дороге к нашему маленькому скромному дому почти никто не разговаривает. Аполлон спрашивает маму, как она себя чувствует и не хочет ли, чтобы по возвращении он что-нибудь ей приготовил — хотя бы ромашковый чай.

Она благодарит его и улыбается с такой нежностью, что у меня сжимается сердце.

Когда мы приезжаем и входим внутрь, от увиденного у меня пропускает удар сердце.

Это не наша привычная гостиная.

Она кажется ещё меньше обычного, потому что всё свободное пространство занимает пианино.

То самое.

То, на котором я играла в детстве.

То, которое нам пришлось продать, когда папа заболел и денег в семье перестало хватать.

Пианино, на котором я училась.

На котором сочинила песню для Тима.

Воспоминания обрушиваются на меня разом.

Воскресные дни после обеда, когда я играла для семьи, а они хлопали как безумные, будто сидели в театральном зале.

Уже тогда оно было подержанным и довольно старым.

Сейчас… что ж, выглядит ещё хуже.

Но я не променяла бы его ни на самое дорогое и новое пианино в мире.

Гермес указывает на него с улыбкой.

— Мы выкупили его обратно. Было нелегко, но… Это последнее, о чём попросил Тим перед тем, как мы расстались. Дал имя человека и велел найти пианино. Так что… вот. Это его подарок тебе.

Мама снова плачет, и Аполлон тут же обнимает её за плечи, прижимая к себе тепло и крепко — он, который всегда сторонился любых проявлений нежности.

Не знаю, сошла ли я с ума.

Не знаю, покажется ли то, что я сейчас сделаю, безумием, но…

Я подхожу к своему старому пианино, сажусь на банкетку и кладу щёку на его гладкую прохладную поверхность.

Кладу туда же обе ладони, будто обнимаю его.

Будто это прикосновение может вернуть мне ещё больше счастливых воспоминаний и стереть последние несколько дней.

— Спасибо, — шепчу сорванным голосом.

— Иди сюда, Любовь, — велит Гермес, распахивая руки в ожидании объятия, которого, если честно, я сама хочу не меньше.

Прижавшись к нему, я глубоко вдыхаю.

Гермес пахнет всем счастливым, что только существует в мире.

Именно так, как для меня пахла бы радость.

Но не чистая, абсолютная радость.

А та, которую умеют показывать лишь люди, пережившие слишком много боли.

Те, кто сделал страдание точкой нового начала, а не концом.

Те, кто плачет не только от грусти, но и от счастья.

Герм — именно такой человек.

У него всегда будет самая сияющая улыбка на лице, маленький огонёк меланхолии в глазах, дерзкая фраза на кончике языка и протянутая рука, чтобы поддержать тебя.

Он занял в моём сердце место, которое больше никогда не достанется никому.

— Вы никогда не останетесь одни, ты ведь знаешь? — шепчет он. — Ты всегда можешь рассчитывать на меня и на всю мою психованную семейку. Обещаю.

— Спасибо, — с трудом выговариваю я, захлёбываясь новыми слезами.

Когда он отстраняется, то улыбается так, как в такой день смог бы улыбнуться только он.

Голубые радужки затуманены влагой, но ни одна слеза не падает.

Он кивает себе за спину, в сторону Аполлона и моей матери.

— Хочешь остаться дома, спокойно? Или прогуляться?

Мой взгляд останавливается на Аполлоне.

И остаётся там, кажется, целыми минутами.

Гермес не торопит. Ждёт, пока я снова найду слова и отвечу.

— Хочу немного размять ноги.

Аполлон резко поднимает голову.

— Я пойду с тобой.

— А я останусь здесь с мамой Эльпидой, — возражает Герм, подходя к ней на диване. — А вы идите. Вдвоём.

Аполлон ждёт, будто вовсе не уверен, что я соглашусь.

Когда я киваю, он ласково касается маминого плеча и тут же идёт к выходу, чтобы придержать мне дверь.

В саду, хоть он и совсем маленький, остальные Лайвли расположились прямо на неухоженной траве.

Кто лежит.

Кто сидит.

Кто свалился на кого-то сверху целой кучей.

Дионис использует Посейдона и Ареса как персональный шезлонг и, заметив мой любопытный взгляд, кривится.

— Костюм сшит на заказ. Слишком дорогой, — объясняет он, указывая на тёмно-синий комплект.

Никто не задаёт вопросов, когда мы с Аполлоном выходим за калитку и начинаем идти.

Я сама ищу его руку и переплетаю наши пальцы.

Стоит нам коснуться друг друга, как его плечи опускаются и поза становится заметно расслабленнее.

Последний настоящий разговор между нами состоялся, когда мы думали, что он умрёт.

После той ночи, хотя мы и жили под одной крышей, обменивались лишь самым необходимым.

Я — потому что у меня не было сил даже думать.

Он — потому что хотел дать мне возможность прийти в себя.

— Как ты? — спрашивает он.

— Не знаю, — признаюсь. — Во мне всё вперемешку. Я счастлива, что вы рядом. И мне больно, потому что брата больше нет.

Он вздыхает.

— Понимаю.

— Прекрати, Аполлон, — одёргиваю его я, внезапно слишком холодно.

Он останавливается на полушаге, потом снова идёт.

— Что я сделал?

— Тебе нужно перестать чувствовать себя виноватым.

Я уже знаю его. Знаю, что последние несколько дней он не пытался со мной заговорить не только потому, что хотел дать мне время пережить горе, но и потому, что боялся: я виню его в смерти Тима.

Его кадык дёргается. — Лав…

— Ты должен сожалеть только о том, что он умер, а не о том, что умер вместо тебя, — обрываю я. — Я не хочу, чтобы ты мучил себя чем-то ещё. И, чтобы всё было предельно ясно: он погиб, спасая вас всех, а не только тебя. В том числе и меня. Поэтому, прошу, не наказывай себя.

— Я всеми силами пытался не подпускать их. Он застал меня врасплох, когда я уже решил, что они сдались и оставят меня там.

— Я знаю. Я так и представляла. Это была его работа, Аполлон. Он был там, внизу, с вами не потому, что был вашим другом и хотел составить вам компанию. Он был там по заданию ЦРУ. Его задачей было спасти ваши жизни любой ценой. В том числе ценой собственной.

Он не отвечает на мой взгляд, смотрит прямо перед собой и сглатывает. — Ты уверена, что однажды не проснёшься и вдруг не возненавидишь меня?

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к нему и приподнимаюсь на носках. Беру его лицо в ладони и прижимаюсь лбом к его лбу. Закрыв глаза, вдыхаю его запах — наконец-то он снова рядом.