Она была всем его миром.

Пока она продолжала подпрыгивать от восторга, он потянулся.

— Боже, откуда в тебе столько энергии? Как вообще это возможно…

Она рассмеялась и захлопала в ладоши.

— Слушай, что я узнала. Говорят, когда мы умираем, мозг ещё семь минут остаётся в сознании и заставляет нас заново пережить самые счастливые воспоминания.

Тимос улыбнулся, не зная, как лучше отреагировать. Это была городская легенда, ничего правдивого или научно доказанного, и он прекрасно об этом знал. Но ей ведь было всего девять.

— М-м, кто знает… — только и сказал он. — Звучит очень мило.

— Если я умру, ты будешь в моих последних семи минутах счастья.

Лав сказала это с широкой улыбкой и сияющими глазами, с той лёгкостью, которая бывает у тех, кто ещё не боится смерти и толком не понимает, что это такое. От такой внезапной, полной любви фразы глаза Тимоса защипало.

Он тут же отвернулся, делая вид, будто поправляет простыни, чтобы прогнать слёзы и спрятать их от сестрёнки. Потом поднялся и протянул ей руку.

— И ты будешь в моих последних семи минутах.

— Правда?

— Конечно. Ты мой самый любимый человек на свете.

Она проигнорировала его руку и сразу прыгнула ему на руки, обхватив ногами туловище, как маленькая обезьянка дерево.

— Мама тоже всегда так говорит. Когда ты впервые взял меня на руки, вся твоя злость исчезла.

Так и было.

— А что, если я отнесу тебя в гостиную и мы сядем за пианино? — предложил он наконец.

Скоро ему предстояло уехать, и он уже знал, как будет скучать по таким моментам.

Они прошли в маленькую гостиную, где подержанное пианино занимало почти всё пространство. Они жили в крошечном скромном доме, но любовь, которой он был наполнен, словно заделывала трещины в стенах.

— Сыграешь мою любимую песню?

— Какую?

— Я знаю, ты спрашиваешь только потому, что хочешь заставить меня напеть её и потом смеяться.

Он поставил её на пол и взъерошил непослушные кудряшки.

Она отпрянула и показала ему язык.

— Неправда. Я правда не понимаю, какую ты имеешь в виду.

Тимос вздохнул, потом заглянул на кухню, проверяя, нет ли там кого-нибудь.

— Ту, где: нанананана, на-на-на, нананана…

Лав расхохоталась как безумная, и её звонкий смех тут же заставил улыбнуться и брата. Устроившись на банкетке и коснувшись первой клавиши, она бросила на него последний взгляд.

— Вообще-то у неё ещё нет названия. Это соната, которую я пытаюсь сочинить для тебя. — Она задумчиво скривила губы. — Так что, думаю, назову её в твою честь. Как тебе «Песня Тимми»?

Легенда о семи минутах — всего лишь популярный в интернете миф. Разумеется, никаких научных доказательств этому нет. Некоторые исследования показывали, что после остановки сердца мозг может сохранять активность ещё несколько секунд или минут. Но до сих пор неясно, что это значит для сознания и памяти. И действительно ли эти короткие мгновения позволяют человеку заново пережить счастливые моменты.

Когда много лет спустя Тимос остался один в хранилище Пандоры, он вспомнил именно эту историю о семи минутах.

И всей душой надеялся, что она правда.

Потому что до смерти у него оставалось всего сорок семь секунд.

За эти мгновения он заново прожил лишь три воспоминания.

Самые прекрасные в его жизни.

Настолько прекрасные, что ему было всё равно, как мало времени ему дали, чтобы увидеть их снова. Даже одной секунды каждого из этих счастливых мгновений хватило бы.

Первое — Гапи играет на пианино после воскресного обеда, а вся семья сидит на диване и молча слушает. Потом все встают, хлопают и свистят, будто находятся в театре.

Второе — момент, когда он впервые увидел Афродиту.

Его невероятно умную и невероятно красивую Дейзи.

Каждое воспоминание, связанное с ней, было высечено в его памяти до мельчайшей детали. Он не смог бы забыть даже цвет одежды, которая была на ней.

Но их первая встреча на той террасе…

Боже, как нелепо и совершенно неэлегантно она подошла к ним.

И те голубые глаза, полные света и доброты, которые бесстыдно его разглядывали.

Она была ангелом.

И одновременно — маленьким вредным демоном, который сиганул с балкона, лишь бы его уволили.

Третье и последнее воспоминание было о Лайвли, которые к тому времени стали для него второй семьёй.

Он вновь пережил ужин, который Аполлон приготовил в своём зале, и тот час чистой беззаботности и покоя, который они позволили себе.

Наконец-то все вместе, впервые за столько времени.

И тогда Тимос поклялся себе, что сделает для них всё.

Спасёт каждого.

От первого до последнего.

Никто не умрёт.

Если потребуется, он отдаст жизнь за эту операцию — не только потому, что был агентом ЦРУ и это был его долг, но потому, что любил каждого человека в той комнате.

Гермес занял в его сердце особенно много места.

Дерзость и неуёмность были его главными чертами; неудержимый, он расталкивал всех локтями и пробирался вперёд, пока не занимал всё свободное пространство в сердце любого, кто оказывался рядом.

Когда Тимос поднял ноги с клетки, к которой был прикован, он думал именно о них.

Думал о том, сколько жизни успел прожить — с её тёмными мгновениями и самыми светлыми.

Тимос никогда не хотел умирать.

Он не был неблагодарен жизни. Напротив: сколько бы злости в нём ни было, он всё равно продолжал идти вперёд с высоко поднятой головой.

Он ни на секунду не пожалел, что остался в хранилище.

Точно так же, как принял бы ту пулю вместо Афродиты, окажись он на крыше в ту ночь, он принял бы на себя всё зло этого мира вместо Гермеса и любого другого из своих братьев.

Бомба взорвалась, как и было обещано, уничтожив всё хранилище Пандоры и сравняв с землёй последнюю жестокую игру Титанов, поставив точку в этой греческой трагедии.

Трудно определить, когда именно произошло то, о чём будет рассказано дальше.

Нельзя сказать, случилось ли это за миг до смерти или уже после неё.

Невозможно понять, была ли это галлюцинация, рождённая человеческим страхом, или что-то настоящее — надежда на то, что в конце всего действительно что-то есть.

Каково бы ни было объяснение, Тимос увидел пустоту.

Непроницаемую тьму.

Полную противоположность тому ослепительному свету, о котором так любят говорить, когда речь заходит о смерти.

А потом эта тьма начала заполняться светящимися точками.

Он почувствовал, как чьи-то губы мягко касаются его скулы там, где была вытатуирована «X».

Его отец.

Ощущение тут же исчезло, а перед ним возникло лицо.

Знакомые голубые глаза.

Очень светлые волосы — но короткие, до плеч, как ей всегда хотелось и как ей всегда запрещали их стричь.

Маргаритка, застрявшая между прядями.

Улыбка, полная любви.

И тогда наступил покой.

Тот самый, который ощущаешь в детстве, когда ждёшь родителей после школы, а они всё не приходят.

Смотришь, как одноклассники уходят, держась за чью-то руку, и начинаешь думать, что родители про тебя забыли.

А потом они появляются.

Бегут к тебе запыхавшиеся, извиняются за опоздание.

Подхватывают на руки, обнимают и уносят домой.

Вот и он почувствовал такое же облегчение.

Уверенность, которая приходит, когда кто-то всё-таки приходит за тобой.

Берёт на руки.

Вытирает слёзы.

И ведёт домой.

Он был дома.

Неважно, была ли это всего лишь галлюцинация, созданная мозгом, чтобы сделать последние мгновения менее страшными, или настоящая встреча после того, как всё закончилось.

И кто знает, заметил ли кто-нибудь той ночью, как ярко светили звёзды.

Маленькие светящиеся точки, указывающие ему дорогу домой.

Тим ответил на её улыбку и прошептал Афродите:

— Привет, любовь моя. Остальные тоже передают тебе привет, знаешь?

Глава 69. НАЧАЛО ВСЕГО ВРЕМЕНИ МИРА

Надежда — единственное, что осталось в ящике Пандоры, — продолжает быть рядом с людьми даже в самые тёмные времена.

Лав

Когда я выхожу из внедорожника, не отрываю глаз от асфальта под ногами. На мне чёрные туфли на каблуках, которые ужасно жмут, и такого же цвета костюм, сидящий слишком тесно.

А может, всё просто кажется таким неудобным, потому что именно в этой одежде я пришла на похороны брата.

Я помогаю выйти и маме, Эльпиде, подставляя ей руку. У неё тёмные круги под глазами и болезненно-бледная кожа; последние три дня мне приходилось буквально заставлять её есть, а когда наконец удалось поднять с постели, я сама её вымыла.

Над нами ясное небо, и я на несколько секунд задерживаю взгляд на его чистой голубизне. У крыши церкви впереди висит одно-единственное облако.

Перевожу взгляд — и вижу их. Там, у входа, наверху лестницы, ведущей к деревянным дверям. Гермес и Аполлон ждут меня в пиджаках, брюках и галстуках. У одного волосы распущены и убраны за уши, у второго — привычный беспорядок из кудрей.

Они тут же спешат навстречу.

— Мы сами, Лав. Не напрягайся, — говорит Гермес. — Доброе утро, госпожа. Можно?

К маме он обращается по-гречески.

Она несколько секунд смотрит на них широко распахнутыми глазами, потом отпускает мою руку и опирается сразу на обоих братьев. Они помогают ей подняться по ступеням, а я иду следом.

Аполлон отпускает её только затем, чтобы придержать двери и пропустить нас. Закрыв их, он идёт за мной. Я чувствую, как его высокая фигура возвышается у меня за спиной — защитный ангел, от которого исходит тепло и поддержка. Даже когда между нами есть расстояние, я всё равно ощущаю его объятия, надёжные и крепкие.

Я замираю, увидев, что творится впереди.

Они уже все здесь.

Лайвли, Лиам, Локи, Хелл и Эрос.

Аполлон подходит ближе.

— Мы подумали, что ты приедешь раньше. Не хотели, чтобы ты хоть секунду была одна.

За последние дни я выплакала столько слёз, что сложно поверить, будто в моём теле вообще осталась жидкость. Но та, что сейчас скатывается по щеке, — не от боли.

От благодарности.

Мы идём к первому ряду скамеек, предназначенному для ближайших родственников. Гермес усаживает маму, а я устраиваюсь рядом. Остальные молча занимают места позади нас.

Прежде чем Гермес и Аполлон уходят к ним, я останавливаю обоих.

— Можете сесть здесь, со мной?

— Я надеялся, что ты попросишь, — шепчет Аполлон.

Стоит почувствовать его тело рядом, и мне достаётся секунда чистого, прохладного облегчения. Щедрый глоток кислорода.

Мама тихо зовёт меня и кивает на двух Лайвли рядом.

— Это те двое, ради которых Тимми отдал жизнь, — подтверждаю я. — Гермес и Аполлон.

Она кивает.

Ей рассказали всё, как произошло, и мама ни разу — ни единого мгновения — не обвинила их. Она поняла поступок сына, оплакала его и не затаила ни капли злости на Лайвли, которым пришлось пройти через ту смертельную игру в хранилище.

Когда мы все встретились на пляже, ЦРУ уже переворачивало остров вверх дном. Врачи осматривали каждого, проверяя травмы и возможные последствия.

Когда я увидела, что они возвращаются и среди них есть Аполлон, я улыбнулась как идиотка. Решила, что они нашли лазейку, сумели обмануть Урана и победить.

А потом поняла, что не хватает моей половины.

Тимоса.

Его не было.

Аполлон начал качать головой с таким выражением лица, будто сам мог умереть передо мной от боли.

— Мы пытались его спасти.

Мне следовало сохранять профессионализм: я всё ещё находилась там как агент, операция ещё не была завершена.

Вместо этого я побежала.

Они сразу бросились следом, но не стали останавливать. Я пересекла пляж, нырнула между деревьями острова, потом пошла по дороге, которая, как нам подтвердили, вела к Пандоре. Добравшись до люка, я рухнула на колени и заплакала. Все встали вокруг меня, а Гермес первым опустился рядом и обнял.

Я кричала, пока горло не начало гореть, пока не стало не хватать воздуха.

Кричала имя брата.

Умоляла вернуть его мне.

Я тоже никогда не винила их, но говорить ни с кем не могла.

Единственным человеком, с которым я разговаривала, стал психолог, к которому меня фактически заставило ходить само ЦРУ. И, думаю, ходить к нему придётся ещё много лет.

Я вернулась в Ираклион, к маме, и заботилась о ней. По ночам, укладывая её, я ложилась рядом, поворачивалась спиной и молча плакала.

Аполлон и Гермес оставались со мной каждый день.

Они заняли комнату, которую мы делили с Тимосом, и улеглись на две слишком короткие для них кровати. Аполлон готовил, Гермес ходил за продуктами, следя, чтобы у нас ничего не заканчивалось, и ни разу не нарушая мамино горе.

Никто никогда не требовал от меня разговаривать с ними или объяснять, что я чувствую.

Даже когда я садилась с ними за стол и мы ели вместе.

Даже когда выходила во двор и устраивалась на сухой траве.

В такие моменты рядом ложился Гермес, не произнося ни слова.

Он ждал, пока заговорю я.

Пока сама не захочу.

Просто оставался рядом, словно говоря:

«Я здесь».

Они ушли только сегодня утром — забрать нарядную одежду, которую остальные привезли для них и оставили в гостинице.

Вся семья, до последнего человека, сняла номера здесь, в Ираклионе. Они были рядом, но держались на расстоянии, уважая моё горе.

Единственная, кого нет, — Рея. Её арестовали.

Она признала вину без единого возражения.

Я сделаю всё, что смогу, чтобы ей помочь, хотя положение почти безнадёжное.

По мере приближения начала службы приходят и другие люди.

Их немного. У Тимоса было не так много друзей — в основном солдаты и коллеги из ЦРУ.

Мы молча ждём, и когда церковные двери снова распахиваются, я знаю, что это она.

Его гроб.

Военные несут его к алтарю. Сверху лежит флаг Соединённых Штатов Америки, почти полностью закрывающий белое дерево.