Иногда мне кажется, что это самое ужасное чувство на свете, а иногда я спрашиваю себя: может, именно таким и должна быть любовь для всех? Настоящая любовь. Хорошая. Искренняя.

Постепенно до нас доходит, что плейлист Гермеса вовсе не такой случайный, как казалось, а забит двусмысленностями и слегка мрачноватыми намёками. Поэтому вслед за Stayin’ Alive включается I Will Survive. Идиотский юмор.

Хайдес, посмеиваясь, как раз обращает на это моё внимание, пока Хейвен тащит его на танцпол, когда какое-то движение в левом углу зала заставляет меня напрячься.

Там, в полумраке, прячется высокая стройная фигура с длинными светлыми волосами. Безошибочно узнаваемое тело и два глаза, которые даже с нескольких метров настолько мне знакомы, что я просто не могу их не узнать.

Это Рея.

Что она делает? Почему стоит там и наблюдает за нами, не приближаясь? Почему ни разу не показалась после вчерашнего ужина?

После испытаний Ареса Рея больше никак с нами не связывалась. Я отправил ей столько сообщений и звонил по вечерам, когда от тревоги у меня дрожали руки, но ответа так и не получил.

И всё же почему-то мне хочется ей доверять.

Сердце кричит, чтобы я пошёл к ней, но разум приказывает не двигаться и не разрушать то, что может оказаться маленькой частью плана по нашему спасению.

Я отвлекаюсь, только когда Хайдес снова садится рядом со мной, и возвращаю взгляд к Лав.

Убедившись, что Реи здесь больше нет, я сдерживаю разочарование и обращаюсь к сестре:

— Тена, позови всех обратно. Ещё десерт остался.

Она мгновенно выпрямляется.

— Десерт? Что ты приготовил?

— Лукумадес.

Шарики из дрожжевого теста, обжаренные во фритюре и политые мёдом с корицей. Иногда к ним добавляют ещё орехи, но на кухне я их не нашёл.

Она прижимает руку к груди и слегка прикрывает глаза.

— Вот поэтому ты мой любимчик в этой семейке идиотов.

Мы с Хайдесом идём следом за ней, когда она летит на танцпол звать остальных. Хайдес выглядит позабавленным; впрочем, я знаю его достаточно хорошо, чтобы заметить: его ещё и задело, что любимчик сестры — не он.

Новость о десерте производит именно тот эффект, на который я рассчитывал, и все возвращаются на свои места.

Лав уходит на кухню и возвращается с подносом ровно в тот момент, когда я сам поднимаюсь, чтобы сходить за ним. Она меня опередила — и смотрит с такой вызывающей самодовольной ухмылкой, что я готов поцеловать её прямо здесь, на глазах у всех, лишь бы стереть эту ухмылку с её лица.

Она подходит к моему месту, Хайдес отодвигается вместе со стулом, освобождая ей пространство, и Лав протискивается между нами, ставя десерт прямо перед моим носом. Волна её запаха, смешанного с ароматом корицы от лукумадес, едва не заставляет меня закатить глаза от удовольствия.

Я не любитель проявлять нежность на публике, но, прежде чем она успевает повернуться ко мне спиной и вернуться на место рядом с братом, я хватаю её за запястье и удерживаю — безмолвная просьба.

Лав садится ко мне на колени, словно это самая естественная вещь на свете, и тянется за одним пончиком.

Тихая болтовня мгновенно обрывается. Всё внимание приковано к нам, но внимание Лав принадлежит только мне: она смотрит на меня блестящими от веселья глазами, разглядывая пончик.

— Он что, наконец паутину с хера стряхнул? — спрашивает Арес.

Хайдес запускает в него ложкой, и та попадает ему точно в грудь.

— Судя по всему, да, — вмешивается Тим. — Он переспал с моей сестрой. — Следует мрачный, но всё же шутливый взгляд, после чего он кивает Дионису. — Дай сюда свою фляжку, мелкий алкоголик. Мне она сейчас нужнее, чем тебе.

После нескольких ухмылок и чересчур недвусмысленных жестов Ареса, которые Хелл тут же пресекает, каждый член семьи набрасывается на мои сладости и больше ничего не комментирует.

Лав отправляет в рот жареный шарик и начинает жевать, издавая довольные звуки, от которых я с облегчением выдыхаю.

— Нравится?

Ответ и так очевиден по её реакции, но мне нужно услышать это от неё. Готовить для других — один из источников моего счастья.

— Потрясающе, — бормочет она, жадно жуя, а потом хватает ещё три шарика ровно в тот момент, когда Лиам пытается у неё их украсть.

— Аплодисменты Аполлону и его волшебным рукам! — кричит Гермес.

— Во всех смыслах, — добавляет Лав.

Мои братья хохочут, а Тимос закрывает лицо руками и испускает долгий вздох.

Не проходит и нескольких секунд, как меня окружают аплодисменты. Поси и Герм даже начинают свистеть, поднимая такой гвалт, который при других обстоятельствах был бы для меня невыносимым и раздражающим.

Я краснею настолько сильно, что Хайдес и Афина начинают с театральным видом обмахивать меня бумажными салфетками. Разумеется, от этого я смущаюсь ещё больше и смеюсь, опустив голову.

Каждый раз меня поражает, как эта семья умеет хотя бы ненадолго отодвигать трагедии в сторону. Меня завораживает наша неиссякаемая энергия и то, как даже самые отъявленные пессимисты позволяют остальным увлечь себя и сдаются перед мгновениями безумной беспечности.

Я сам останавливаю аплодисменты и ликование, пока всё это действительно не стало чересчур и моя застенчивость окончательно не вызвала короткое замыкание.

— Спасибо, но теперь уже хватит.

— Согласен, Иисусу столько не хлопали, даже когда он из гробницы вышел, — замечает Арес. — Давайте лучше во что-нибудь сыграем!

Пока они спорят, чем заняться, Тимос резко вскакивает, и стул со скрежетом проезжает по полу. От звука я лишь слегка морщусь. Он хлопает Поси по руке, когда тот пытается стащить последний пончик, и отбирает его…

…только затем, чтобы подойти ко мне и положить его на мою тарелку.

— Повар сам ни одного не попробовал. Оставьте ему.

Мы с Тимом молча смотрим друг на друга. А Лав наблюдает за нами с улыбкой до ушей.

— Спасибо, босс, — наконец говорю я.

Он кивает, и лёгкая нежность смягчает черты его лица. Потом снова становится серьёзным, возвращая себе привычный вид папаши, которому приходится держать под контролем целый детский сад. Подносит два пальца ко рту и издаёт долгий пронзительный свист.

— А теперь все по комнатам. У вас три часа на отдых — или на молитвы, если вы верующие. За час до окончания перемирия встречаемся на террасе и разделяемся согласно плану.

— И не забывайте: из виллы не выходить и нигде не бродить, — добавляет Лав. — Уран может изменить правила и закончить перемирие раньше срока, или вы сами можете потерять счёт времени. Рисковать не будем.

— А если я захочу размять ноги и прогуляться? — провоцирует их Арес.

Тимос обходит стол, добирается до него и хватает за ворот свитера.

— Захочешь размять ноги — побегаешь по коридору дома, сопляк ты заёбистый. Ты и так уже достаточно дерьма натворил, постарайся хоть теперь посидеть спокойно.

Арес надувает губы и пихает Хелл локтем.

— Защити меня, Хелл, ну!

Она вздыхает.

— Я за ним присмотрю, не переживай.

Постепенно мы все прощаемся. Лав и Тимос о чём-то тихо переговариваются в стороне с таким заговорщическим видом, что я сразу настораживаюсь, а потом он уходит. Остаёмся только я, она, Локи и Гермес.

Я переглядываюсь с братом, молча засыпая его вопросами, на которые не получаю ни одного ответа. Зато в глазах Локи вижу отражение собственного замешательства.

Лав подмигивает мне и подходит к Локи. Она говорит с ним на ASL, но одновременно произносит вслух:

— Идём со мной.

Сначала я не двигаюсь, просто слежу за ними взглядом, пока наконец не начинаю понимать. Лав садится за белый рояль и поднимает крышку, открывая клавиши. Сдвигается к самому левому краю банкетки и похлопывает по свободному месту, приглашая Локи сесть рядом.

Она касается клавиш, гладит их с той же почти благоговейной нежностью, которую я уже видел раньше.

— Недавно ты попросил меня описать тебе голос Гермеса, а потом подобрать к нему песню. Ты ведь помнишь, что я ответила?

Локи печатает на клавиатуре:

— More Than a Feeling.

Гермес стоит перед ними, опираясь рукой на рояль.

— Я хочу сыграть её для тебя. Хочу дать тебе услышать его голос, — заканчивает Лав. — Я знаю, ты сможешь почувствовать его через вибрации инструмента, если положишь на него руки.

Локи замирает, слегка приоткрыв рот, и только переводит взгляд с неё на клавиши и обратно. Оправившись от первого потрясения, он лишь кивает.

Лав ставит телефон туда, где обычно лежат ноты; должно быть, нашла аккорды в интернете. Потягивается, вытянув руки над головой, медленно разминает шею, а затем делает глубокий вдох.

В тот миг, когда кончики её тонких пальцев касаются клавиш, я ощущаю непреодолимое, безжалостное притяжение. Сам не замечая, двигаюсь к ней, словно решаю уже не я. Сокращаю расстояние до минимума, чтобы как можно лучше слышать песню, которую она играет, и видеть её.

Локи кладёт правую руку на боковую стенку рояля, а левую — под клавиатуру. Черты его лица разглаживаются, становятся безмятежными, а затем постепенно всё более счастливыми. Он слушает вибрации с закрытыми глазами, и губы его изгибаются в улыбке.

Лав сосредоточена на клавишах, а Гермес смотрит только на Локи.

Когда тот наклоняется вбок и прижимается к инструменту ещё и головой, Гермес шмыгает носом и быстрым движением ладони смахивает слезу.

Момент настолько прекрасный, настолько интимный, почти волшебный, что я чувствую себя едва ли не обязанным сделать для Гермеса фотографию. Я знаю, насколько для него важны снимки; знаю, как сильно ему необходимо сохранять счастливые воспоминания, чтобы быть уверенным: всё это действительно с ним происходило. Поэтому достаю телефон и навсегда сохраняю этот миг.

Последние ноты песни разносятся по залу вместе с последними вибрациями, которые ощущает Локи. Он медленно убирает руки, словно боится пропустить хоть один аккорд. Потом резко вскакивает и подходит к Гермесу, заключает его в объятия и крепко прижимает к груди. Запускает пальцы в светлые кудри и ласково гладит, а затем прячет лицо у него на шее и шепчет что-то, чего я не могу разобрать.

Пользуясь моментом, я сажусь рядом с Лав, и она опускает голову мне на плечо. С довольной улыбкой она смотрит на Локи и Гермеса.

Первым объятия разрывает Локи и поворачивается к ней.

— Спасибо. Огромное спасибо, — говорит он собственным голосом, а не через синтезатор, как обычно делает с нами, и мы ошеломлённо замираем.

Глава 61. ОСЕННИЙ БАЛ

…и породила Мойр и беспощадно карающих Кер,

[Клото, Лахесис и Атропос, которые смертным

при рождении назначают и добро, и зло,]

что преследуют за проступки людей и богов,

и никогда богини не унимают страшного гнева,

пока не покарают сурово каждого, кто провинился.

Гесиод, «Теогония»

Лав

Я встречаюсь взглядом с двумя прекрасными зелёными глазами, которые внимательно меня изучают, пока нежная рука выводит невидимые узоры на моём лице, заставляя мысли туманиться.

Аполлон стоит, прислонившись к стене возле стеклянной двери, ведущей на террасу, с видом человека, у которого всё под контролем и которого ничто не способно поколебать. Но будь это действительно так, мы бы не торчали здесь уже несколько минут, оттягивая момент, когда выйдем из этой комнаты и разделимся, чтобы принять участие в потенциально смертельной игре.

Стоит мне опустить дверную ручку — и мирное время закончится.

До конца перемирия, дарованного Ураном, остаётся час.

— Ты готова? — хрипло шепчет Аполлон.

— Провести следующие несколько часов вдали от тебя, не зная, в безопасности ли ты? Не особо.

Его губы цвета спелой вишни изгибаются в amused улыбке.

— Со мной всё будет хорошо. Беспокойся о себе, агент. Пожалуйста.

Невозможно. Меня до ужаса пугает мысль, что я не буду рядом с братом и не смогу прикрывать ему спину. Мне страшно выпускать Аполлона из поля зрения. Я до смерти боюсь оказаться вдали от Гермеса и остальных членов семьи. Я познакомилась с ними, когда защищать их было моей работой и именно за это мне платили; теперь быть на их стороне — уже не работа, а искреннее желание, рождённое настоящей привязанностью.

— Не твори херни, Аполлон. Той самой своей привычной херни, когда ты строишь из себя грёбаного мученика и жертвуешь собой ради остальных, — предупреждаю я.

Его улыбка становится шире.

— Постараюсь.

— Не постараешься, а сделаешь, — поправляю его.

Он прикладывает руку ко лбу, изображая воинское приветствие. Я слегка толкаю его, но он не сдвигается ни на миллиметр. Зато пользуется случаем, хватает меня за запястье и притягивает к себе. Мягко прижимает меня к стене и вдавливается своим телом в моё.

— Epizó, — шепчу я.

Слово звучит как мольба.

Выживи.

— Tha epivióso, — без колебаний отвечает он.

Я выживу.

Я закрываю глаза и заставляю себя дышать, заставляю успокоиться. Я здесь как агент ЦРУ и не могу позволить чувствам взять надо мной верх.

Как только я выйду из этой комнаты, я снова стану агентом Лиакос, а не подругой Лайвли.

— Ты готова? — снова спрашивает Аполлон.

Я сильно прикусываю губу. Качаю головой.

— Ещё несколько секунд.

Его руки обхватывают меня, заключая в объятия, а я цепляюсь за его тело, словно это единственная точка опоры во всём мире, центр моего равновесия. Прячу лицо у него на груди и вдыхаю запах чистоты, смешанный с естественным ароматом его кожи. Аполлон остаётся неподвижным и ждёт, пока я сама не разорву объятия, когда буду готова.

— Ты готов? — шепчу я, отстраняясь.

Проходит всего несколько секунд, прежде чем он снова хватает меня и обрушивает свои губы на мои.

— Нет, блядь, не готов, — выдыхает мне в рот, а потом раздвигает мои губы языком и целует с такой силой, что у меня дрожат ноги.

Словно это единственное, что ему сейчас нужно. Именно я — да, я, среди всего, что существует на свете. Это настолько ошеломляет меня, что в первые мгновения я даже не могу пошевелиться и ответить на поцелуй. Когда ко мне возвращается хоть немного ясности, я понимаю: возможно, это последний поцелуй, который я могу ему дать. Поэтому вкладываю в него всю себя, чтобы Аполлон почувствовал себя таким же желанным и любимым, какой благодаря ему чувствую себя я.