Мы едим прямо в постели, целуемся, трогаем друг друга, смеёмся, разговариваем. Он учит меня нескольким словам на ASL, я пытаюсь научить его нескольким греческим — с катастрофически скромными результатами. Иногда, когда я говорю, он обхватывает рукой моё горло, чтобы чувствовать ещё и вибрацию голоса, и это доставляет мне такое невероятное удовольствие, что я забываю, о чём вообще рассказывал.

Я говорю ему об Афродите. Говорю легко и естественно, потому что он первым спрашивает о ней так, как прежде не спрашивал никто. Без печального взгляда и готовности немедленно меня утешать — просто с тёплой улыбкой.

Он рассказывает мне о своих родителях, Коре и Джейкобе. Показывает несколько фотографий в телефоне, и я поражаюсь тому, насколько он похож на мать.

Мы доедаем мороженое. Простыни летят на пол, пока мы катаемся по кровати, снова и снова исследуя тела друг друга. Мы занимаемся сексом ещё раз, и теперь вместо болезненных стонов из горла Локи вырываются только стоны удовольствия.

Он цепляется за изголовье кровати с такой силой, что мышцы на его вспотевших руках напрягаются и вздуваются. Позволяет тянуть себя за волосы, и я держусь за пряди, проникая в него глубокими, медленными толчками. Его стоны заполняют комнату, смешиваются с моими, и я кончаю очень быстро.

Потом я забираю его с собой в душ и опускаюсь перед ним на колени под горячими струями воды, чтобы довести до оргазма. Я думал, что Локи, вцепившийся в изголовье кровати, — лучшее зрелище на свете, пока не оказался на коленях и не увидел сверху его мускулистое, мокрое от воды тело и руку, удерживающую меня за затылок.

Мы намыливаем друг друга гораздо дольше, чем требуется, лишь бы иметь повод продолжать касаться друг друга до изнеможения, пока не выучим наизусть каждую линию чужого тела.

Наконец, завернувшись в халаты, мы идём и садимся на парапет.

Я столько всего хочу ему сказать.

Хочу сказать, что повторил бы всё сначала, вплоть до последней секунды покоя, которая нам отпущена. Хочу сказать, что он мой и я не хочу, чтобы хоть кто-то в мире прикасался к нему так, как я. Хочу сказать, что это был лучший секс в моей жизни, что от одного взгляда на него сердце готово разорвать мне грудь. Хочу сказать, что от его запаха у меня текут слюнки и отключается вся способность мыслить рационально, что я люблю его тишину так же сильно, как его голос. И что моё имя в его устах звучит прекраснее, чем когда его произносит кто-либо другой.

Но тут он говорит и вырывает меня из бессвязных, безумных мыслей. Вернее, говорит со мной руками, жестами. Эту последовательность движений я знаю наизусть.

Я. Вижу. Тебя.

— Почему ты всегда говоришь мне: «Я вижу тебя»?

Он целует меня в мочку уха и нежно прикусывает шею.

— Ты всегда весёлый, Эйч. Ходячая катастрофа, которая носится туда-сюда с улыбкой на лице и восторгом человека, будто в нём нет ни капли грусти. Таким тебя видят со стороны, — с трудом объясняет он. Сначала запинается, но затем снова берёт голос под контроль. — Но, может быть, ты и сам не замечаешь, что иногда бывают короткие мгновения, когда ты уходишь в себя. Моменты, когда забываешь удерживать счастливую улыбку и губы складываются в пустое выражение. Это длится всего несколько секунд, настолько быстро, что им трудно придавать какое-то особое значение, но… я всегда их видел. Всегда замечал. В столовой, когда ты сидел с братьями, на траве кампуса после занятий, на студенческих вечеринках и даже когда ты просто шёл по коридорам. Я всегда тебя видел.

Глава 60. БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРОСТО ЧУВСТВО

Даже на Олимпе стол священен. Именно за едой вспоминают о том, что связывает людей, — или готовятся к войнам.

Аполлон

— Оливку, пожалуйста! — кричит Лав с противоположной стороны стола.

Я опускаю взгляд на миску с греческим салатом, которую только что поставил, и краду оттуда чёрную оливку. Лав ждёт, широко раскрыв рот. Я тщательно рассчитываю траекторию и бросаю оливку ей, попадая точно в цель.

Она хлопает в ладоши, жуя, и её победное выражение лица — самое милое зрелище на свете.

— Я слишком хороша, — заключает она, а потом выплёвывает косточку.

— Или это я хорошо прицелился.

Лав, уже снова принявшаяся изучать зал вокруг, резко поворачивается ко мне и испепеляет взглядом.

— Даже не мечтай.

— Ладно, это ты у нас невероятно хороша. — Я прячу улыбку.

Она снова принимается оглядываться по сторонам, задрав нос и широко распахнув глаза от чувства, которое, судя по всему, вполне себе положительное.

— Здесь потрясающе.

Я привёл её в Дельфы, мой игровой зал на острове. Несмотря на то что сейчас все залы закрыты из-за психопатических планов Урана, я нашёл ключи там же, где их и оставил.

Здесь преобладает тёплый белый цвет с редкими вкраплениями серебристого и серого — и снаружи, и внутри. Когда всё реставрировали, я выбрал простую мебель и довольно небольшой танцпол. Мне хотелось оставить больше места для столиков и двух барных стоек: я никогда не представлял это место клубом, где люди бешено отплясывают, скорее убежищем, куда приходят послушать хорошую музыку и выпить отличные коктейли.

Зал светлый, с белыми полами, пронизанными серебристыми прожилками, и греческими колоннами, увитыми плющом. В углу танцпола стоит молочно-белый рояль, рядом — гитара. Мне всегда нравилось заканчивать рабочие вечера музыкой. Я ждал, пока сотрудники уйдут, а потом садился здесь и немного играл.

Сегодня я особенно сентиментален, поэтому решил приготовить ужин для всей семьи и устроить его именно здесь, подальше от всего. Лав взяла на себя задачу пригласить каждого.

— Они ответили? Они придут? Горячее остынет, а холодным оно уже не такое вкусное.

Лав что-то делает в телефоне с таким сосредоточенным видом, что я начинаю подозревать: она меня вообще не услышала.

— Придут.

— Этот тон явно что-то скрывает…

Она не успевает ответить: входная дверь распахивается. Первым появляется Гермес в голубом костюме, надетом прямо на голое тело.

— Я умираю с голоду, клянусь, я сейчас даже столы здесь сожру!

Рядом с ним Локи, и, судя по заговорщическому взгляду, которым они обмениваются, что-то явно произошло. По тому, как на них смотрит Хейвен, она думает то же самое; следом за ней входит Хайдес. Я даже не успеваю поздороваться с Хейвен, как она бросается мне на шею и прижимается ко мне своим маленьким телом. На секунду я, как всегда при физическом контакте, теряюсь, но потом все мышцы расслабляются, стоит вспомнить: это всего лишь Хейвен, моя Артемида, и она не причинит мне вреда.

— Спасибо за ужин, — шепчет она.

— Ингредиентов было не так много, но надеюсь, вам понравится…

Фраза умирает у меня на губах, когда я замечаю, что Гермес, Посейдон и Лиам уже набросились на блюда и уплетают всё с весьма сомнительным изяществом. Гермес макает куски хлеба в дзадзики и набивает рот так, словно его не кормили несколько недель.

— Вкуфно, — сообщает он с набитым ртом и показывает мне большой палец. Потом пихает локтем Лиама, который пытается утащить миску с соусом. — Ты куда её понёс? Поставь обратно!

Вмешивается Тимос, нависая у них за спинами.

— Вы трое.

Это всё, что он произносит.

И этого достаточно, чтобы все трое замерли, причём Гермес — с куском хлеба, всё ещё погружённым в соус. Тим вырывает миску у него из рук и возвращает на место.

— Сядьте все за стол и ешьте по-человечески.

Они слушаются его, словно дети, которых отчитал отец, и от этой картины у меня пронзительно болит в груди. Не знаю, обычное ли это умиление или всё-таки грусть, потому что понятия не имею, как сильно всё изменится через несколько часов.

Мы рассаживаемся вокруг столов, которые я сдвинул вместе, чтобы за ними поместилась вся семья. Ни секунды покоя: кто-то требует поменяться местами, кто-то скребёт стулом по полу, кто-то гремит мисками. В обычной ситуации этот непрерывный шум сводил бы меня с ума — я всегда любил тишину. Но сегодня вечером он заставляет меня глупо улыбаться, пока я сижу и просто смотрю на остальных.

— Простите, а никто из вас не осознал, что это тайная вечеря Аполлона? — заявляет Арес, сидящий прямо напротив меня.

Гермес, разумеется, не упускает возможности и бросает в меня булочку, которую я без труда ловлю.

— Давай, преломи хлеб и размножь его.

Никогда им в этом не признаюсь, но эти идиотские шутки, в которых меня сравнивают с Иисусом Христом, меня изрядно веселят. В любом случае они гораздо лучше тех времён, когда Арес называл меня «Тарзаном» или «Рапунцель».

Проходит ещё несколько минут, прежде чем все наконец устраиваются, после чего начинается голодная передача блюд и мисочек: они стремительно плывут из рук в руки вдоль всего стола.

Я почти ничего не ем — слишком взвинчен и предпочитаю оставить всё остальным.

Арес снова рассказывает историю о том, как Хайдес его поцеловал, а Хелл и Хейвен шутят, что в итоге останутся без парней, потому что те ещё возьмут и влюбятся друг в друга. Гермес предаётся одному из своих любимейших развлечений: смущает Афину и проверяет пределы её терпения.

Посейдон, Зевс и Дионис слушают с разинутыми ртами и время от времени оборачиваются на кузину, целиком и полностью попавшись на актёрское мастерство Гермеса.

Локи рядом с ним следит за каждым его движением и внимательно читает по губам. Глаза у него сияют, будто внутри зажёгся новый свет — тот самый, что появляется у человека, который влюбляется. Я всё ещё не доверяю ему до конца и всегда буду присматривать за этим парнем, но от того, как он смотрит на моего брата, тяжесть, давящая мне на грудь, словно приподнимается на несколько сантиметров.

Единственная, кто, как и я, молча наслаждается весёлой болтовнёй остальных, — Гера. Я ловлю её взгляд и задерживаюсь на нём, одаривая робкой улыбкой. Она отвечает мне такой же, не выпуская руки Ниса.

Я из тех, кто оставляет самое вкусное напоследок, чтобы закончить на высокой ноте. Поэтому Лав Лиакос становится последней остановкой моего путешествия по лицам за столом. И когда взгляд наконец добирается до её кудрявой головы, я обнаруживаю, что она уже смотрит на меня.

Она хмурится, пережёвывая очередную оливку. Указывает сначала на мою тарелку, потом на меня — похоже, безмолвно приказывает есть. Как долго она за мной наблюдает, раз успела заметить, что я почти ничего не тронул?

Хейвен слева от меня шутливо толкает меня локтем. Она тоже смотрит на Лав — с понимающей улыбочкой.

— Она потрясающая.

— О, она гораздо больше, чем просто потрясающая, — бормочу я.

Я знаю, что краснею: чувствую жар на щеках.

— Ты её любишь? — спрашивает Хейвен.

От вопроса я давлюсь собственной слюной. Хотя, пожалуй, стоило его ожидать.

Я пытаюсь потянуть время, прежде чем ответить, и краем глаза слежу за Гермесом, который встаёт из-за стола и пересекает небольшой танцпол. Надо бы броситься за ним, но потом я решаю, что знание о том, что он задумал, всё равно не поможет мне его остановить.

— Я… — Я вздыхаю. — Не знаю. А если я её люблю, а она меня — нет?

— Людей любят не потому, что ждут взаимности. Всё работает не так, ты же знаешь.

— Знаю, но…

— И невозможно, чтобы она тебя не любила, — мягко перебивает меня Хейвен.

Я уже собираюсь спросить, с чего она это взяла, как на весь зал взрывается Gasolina Daddy Yankee. Музыка врубается так внезапно и громко, что я вздрагиваю, а вместе со мной вся семья растерянно озирается по сторонам.

Единственный, кто остаётся невозмутимым, — Тимос: он продолжает есть греческий салат с раздражённым выражением лица.

— Мне недостаточно платят, чтобы всё это терпеть, — ворчит он между двумя кусками.

Лав рядом с ним смеётся и толкает его плечом. Тейя со свойственной ей деликатностью называет его «угрюмым заёбышем».

Гермес уже на танцполе и двигает бёдрами в такт музыке. Он всегда отлично танцевал: его тело движется так, будто танец — самое естественное, что оно умеет делать.

— Через несколько часов наш дед сделает всё возможное, чтобы его убить, а он стоит здесь и танцует, — комментирую я, качая головой.

Гермес начинает орать и размахивать рукой, зазывая нас к себе. Лиам и Посейдон первыми присоединяются к нему, не раздумывая ни секунды. Потом Гермес вприпрыжку возвращается к столу, хватает Локи, заставляет подняться и тащит на танцпол. Мой брат обхватывает его за бёдра и непристойно двигается, прижимаясь к его телу, настолько чувственно, что я начинаю подозревать: они забыли, что вокруг вообще-то есть зрители. Они танцуют без всяких тормозов, игнорируя весь остальной мир. Что-то говорят друг другу на ухо, потом от души смеются и пускаются в новые танцевальные эксперименты.

«Эффект Гермеса» действительно существует. Это такой феномен, при котором его веселье и энтузиазм неизбежно заражают всех вокруг. На танцполе становится всё больше людей, пока за столом не остаёмся только я, Хайдес, Тимос и Афина.

Даже Зевс присоединился. Вернее, Посейдон и Арес силком затащили его туда. Теперь Дионис пляшет вокруг него, чтобы позлить, тряся задницей так, словно у него эпилептический припадок, и тётя Тейя от него не отстаёт. Она мотает головой так, что её длинные каштановые волосы хлещут Зевса по лицу.

— Они просто невыносимы, — замечает Тена с таким видом, будто изо всех сил пытается сдержать улыбку.

Лав танцует с Лиамом, который заставляет её исполнить довольно неуклюжий пируэт, и она в итоге влетает прямо в Хейвен и Геру. Я смотрю на неё, пока песня не заканчивается и не начинается следующая. Продолжаю изучать её, улыбаясь про себя: танцует она ужасно и чувства ритма у неё нет от слова совсем, и всё же она остаётся единственным, чем хотят любоваться мои глаза.

И я любуюсь — целую вечность, не заботясь о том, что Афина, Хайдес и Тимос могут заметить, насколько безнадёжно я свихнулся по этой девушке.

Стоит ей пошевелить хотя бы одним пальцем, и я уже умираю от желания.