— А почему мы исключили Колготца? — спрашиваю я.

— Коллатца, — поправляет он.

— Да кому сейчас не насрать, как он правильно называется, Арес?!

Он бросает на меня раздражённый взгляд.

— Потому что это сложная последовательность. Я всегда был гением в числах, разумеется, но маловероятно, что я взял бы именно её…

— Тогда что… — начинает Тимос.

Арес вскидывает руку и заставляет его замолчать.

Его глаза прикованы ко мне, но кажется, будто он смотрит сквозь меня, словно меня вообще не существует, словно я прозрачный. Настолько, что я даже отхожу в сторону и оборачиваюсь, пытаясь понять, куда именно он уставился.

— Что-нибудь более теоретическое, — бормочет он.

И начинает рисовать.

Его рука летает по листу, с силой вдавливая ручку в бумагу.

Кажется, он рисует… точки.

Я окончательно убеждаюсь в этом, когда он показывает нам результат.

Треугольник из точек.

Одна наверху.

Две во втором ряду.

Три в третьем.

И четыре в последнем.

Мы молча смотрим на рисунок.

— Что это, чёрт возьми? — шепчу я.

— Тетрактис Пифагора, — объясняет он. — Священный символ из десяти точек, расположенных в форме равностороннего треугольника. Они символизируют гармонию и совершенство Вселенной. Это графическое изображение пифагорейских чисел, и у каждого из них есть своё значение.

— Хорошо. И что дальше? — торопит его Хейвен.

Арес жестом просит её подождать и снова начинает писать. Теперь движения ещё быстрее, а пока он исписывает страницы, его губы едва заметно шевелятся, шепча что-то, понятное одному лишь Аресу.

Я различаю цифры и буквы; для меня они перевёрнуты, поэтому разобрать всё как следует не получается.

Закончив, он разворачивает листок к нам, чтобы мы наконец увидели, что на нём написано.

1 — прародитель всех чисел.

2 — первое женское число.

3 — первое мужское число.

4 — число справедливости.

5 — число любви, сумма мужского и женского (5 = 2 + 3).

6 — число творения, первое совершенное число.

10 — самое священное число, сумма первых четырёх чисел.

Проходит несколько затянувшихся мгновений.

— Я ничего не понял, — признаюсь.

Арес облизывает губы.

— Вы должны очень внимательно меня слушать, хорошо? Я говорю о пифагорейских числах. Согласно традиции, Пифагор был одним из первых математиков, которые стали рассматривать числа как абстрактные сущности. Именно ему приписывают фразу: «Всё есть число». Проще говоря, это означает, что всё можно свести к числовому соотношению.

Ладно, пока звучит достаточно просто, но связи я всё ещё не понимаю.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть и десять — числа, которым пифагорейцы приписывали определённые качества. Я записал их здесь, на листке. Единица — прародитель всех чисел, и догадаться почему довольно просто. Она первая, — быстро объясняет он, явно сгорая от нетерпения добраться до сути.

— И это ты, — медленно произносит Аполлон. Он, похоже, уже соединил все точки. — Прародитель Пандоры, начало числовой последовательности, верно?

Арес указывает на него пальцем.

— Аполлон, я сейчас хочу расцеловать тебя в губы, да! Ты понял, к чему я веду. — Он смотрит на Хадеса. — Не ревнуй, тебя я тоже поцелую.

— Арес, сосредоточься! А остальные? — одёргивает его Лав.

— Два — первое женское число. А кто первая женщина в этой семье? Гея. И она входит в Пандору, если верить тому, что Уран рассказал нам во время моего последнего испытания.

Теперь и я начинаю видеть то же, что уже увидели Арес и Аполлон.

По коже вдоль позвоночника пробегает дрожь.

Дрожь возбуждения.

— Три, которое, по словам Афродиты, принадлежит Кроносу, — первое мужское число! Теоретически первым мужчиной в семье является Уран, но Уран не включил себя в Пандору, потому что заранее знал: ради сохранения Пандоры и семейных секретов все её участники должны будут умереть. Поэтому число автоматически переходит к его сыну, который к тому же основал империю и положил начало этой семье детей с именами богов, — продолжает Арес.

— Пять — сумма мужского и женского, и его мы, думаю, исключаем, верно? — вмешивается Хейвен. — Кронос и Гея никогда не были вместе, поэтому отдавать пятёрку кому-то не имело смысла.

Арес с энтузиазмом хлопает в ладоши.

— Именно! Пять в последовательность не входит, как и шесть, которое символизирует Творение. Но четыре…

Я заканчиваю за него:

— Танатос олицетворяет миг смерти, то есть границу между жизнью и тем, что наступает после неё. По сути, он — порог, который нужно переступить, чтобы перейти к суду над душой. И хотя сам он не судит и не решает, кому умирать, его появление запускает процесс божественного суда.

— И он ведь ещё был судьёй семи испытаний Ареса, помните? Именно так он и представился, — восклицает Хейвен.

Глаза Ареса сияют надеждой.

— Молодцы. — Он указывает на десятку на листке. — Остаётся десять, число Херми. Он последний, завершённость, а ещё — сумма всех нас. Сумма чисел, которые нам дали, приводит к Хермесу.

Он снова принимается писать, быстрый как молния.

1. Арес

2. Гея

3. Кронос

4. Танатос

10. Гермес

1 + 2 + 3 + 4 = 10

Арес + Гея + Кронос + Танатос = Гермес

Тимос качает головой и начинает мерить шагами комнату.

— Я реально запутался. В смысле, все эти связи логичны, конечно. Настолько логичны, что я в очередной раз в шоке от уровня безумия этой семьи. Но что нам с ними делать?

— Если идти по порядку, последовательность такая: два, три, четыре и десять. Именно эти числа я, должно быть, ещё в детстве дал Урану. И не забывайте про единицу: её я точно не предлагал выжигать на коже, но она всё равно может пригодиться, потому что без неё сумма не даст десять.

— Это пароль? Код? Для чего они нам нужны? — спрашивает Лав.

Арес пожимает плечами.

— Не знаю. Они могут пригодиться в какой-нибудь игре. Могут оказаться комбинацией, которая откроет Пандору.

Лав нервно закусывает губу.

— Мы не знаем, что находится под поверхностью острова, в анти-Олимпе: гора Отрис, обитель Титанов и их игровые залы. И не узнаем, пока туда не доберёмся.

Никто не произносит ни слова.

Мы с Хейвен переглядываемся.

— То есть либо то, что мы сейчас выяснили, нам пригодится, либо мы просто повторили математику? — наседает на него Хайдес.

Но отвечает ему Тим:

— Я хочу верить, что это шаг вперёд. Эти числа должны для чего-то служить, раз их таким странным и идиотским способом выжигали на коже.

Конечно. И всё же все мы думаем об одном: на этом всё закончиться не может. Игра Пандоры так не заканчивается.

— Мы знаем, как добраться до Пандоры. Не знаем, что нас там ждёт. Но числа нам известны: один, два, три, четыре и десять, — подводит итог Арес, после чего с усталым вздохом откидывается на подушку.

Глава 59. Я ВИЖУ ТЕБЯ

Гора Отрис находится в центральной Греции, в области Фессалия, и представляет собой горную цепь, протянувшуюся между Фтиотидой и Магнисией. Она ниже Олимпа, и, возможно, это не случайность, ведь таким образом она символизирует превосходство олимпийских богов над Титанами.

Гермес

Когда я открываю глаза, сквозь стеклянную дверь лениво пробиваются солнечные лучи. Вытираю уголки рта и с отвращением обнаруживаю, что обслюнявил наволочку.

С террасы, где стоят два ротанговых кресла, до меня доносится знакомый голос. В одном сидит Хайдес, в другом — Локи.

Какого чёрта эти двое делают вместе? В последний раз, когда они общались, Хайдес хотел переломать ему все кости за то, что он выстрелил в Ареса.

— …это был мой первый курс, да. Помню, я видел, как ты играл несколько матчей, — говорит мой брат. — А потом ты исчез.

— Ага, — отвечает роботизированный голос синтезатора речи.

— Почему? Ты был лучшим на площадке.

Локи опускает голову, возможно, внезапно смутившись. Печатает: «Не все в команде были готовы прилагать чуть больше усилий, чтобы играть с глухим парнем. Я решил, что уйти самому будет не так больно, как постоянно ловить неловкие взгляды товарищей по команде».

— Тебе стоит вернуться. Думаю, тренер будет рад снова принять тебя.

«Будет. Он иногда пишет мне, спрашивает, как я. А порой оставляет зал открытым для меня ещё на час, чтобы я мог потренироваться».

— И тебе нравится играть одному? — Теперь Хайдес смотрит прямо на него.

«Я люблю баскетбол за то, что чувствую, когда играю, когда есть только я и кольцо. Не за славу матчей и не за то, что меня превозносят».

— Понимаю, — спустя несколько секунд соглашается Хайдес. — Я тоже люблю бокс за то, что он помогает мне выплеснуть все негативные эмоции. Хотя должен признать: больше, чем колотить грушу, я люблю бить по морде отбросам, которые шляются по кампусу.

Я невольно улыбаюсь. Я видел, как он отправлял в нокаут худших студентов Йеля, и болел за него каждую пятницу. Если уж совсем честно, смотреть, как Хайдес дерётся с агрессивными мудаками или всякими ублюдками, распускающими руки, было даже приятнее, чем участвовать в собственных играх.

— Ты знаешь, что Гермес приходил смотреть твои матчи, когда ты ещё играл за Бульдогов?

От неожиданности я дёргаюсь так резко, что приходится зажмуриться: вдруг они услышали и сейчас обернутся.

Я. Его. Убью.

Оглушу его ударом Аполлона, а пока будет валяться без сознания — обрею наголо.

— Что?

— Это был первый матч на нашем первом курсе, и я заставил его пойти со мной, потому что до меня дошли неприятные слухи об одном парне из команды. Я сразу заметил момент, когда взгляд Герма остановился на тебе. — Хайдес тихо смеётся. — Больше он ни на что не смотрел. И ни на кого другого на той площадке.

Локи молчит, кажется, целую вечность. Мне хочется встать, схватить его за плечи, встряхнуть и умолять сказать хоть что-нибудь.

«Я не знал. Даже не догадывался, если честно».

— Он ходил на все матчи, вплоть до последнего перед твоим уходом. А когда узнал, что ты покинул команду, начал копать под каждого твоего товарища, пытаясь выяснить, не причинил ли тебе кто-нибудь вреда. Ничего не нашёл и в конце концов сдался.

О да. Худшая неделя в моей жизни.

Я обожал смотреть на Локи на баскетбольной площадке, смотреть, как он двигается, словно родился с мячом в руках. Обожал, когда его тело взмывало в воздух и он забрасывал почти невозможный мяч. Мне так хотелось, чтобы он мог слышать, как болельщики скандируют его имя, как кричат ради него.

— Знаешь, когда я понял, что с тобой у Герма всё иначе? — продолжает Хайдес.

«Нет. Когда?»

— Когда после матчей я ни разу не видел, чтобы он пытался к тебе подкатить или строил глазки. Я ждал, что он, как обычно, начнёт клеиться, если его кто-то привлёк. Гермес в таких вещах никогда не стеснялся. А от тебя держался подальше.

«Может, я просто недостаточно ему нравился. Или всё было слишком сложно, потому что он знал о моей инвалидности».

Ой, да иди ты нахрен, придурок.

— Или ты нравился ему настолько сильно, что, сблизившись с тобой, он чувствовал бы себя так, словно предаёт Люцифера. Все остальные отношения были просто сексом без чувств, временным способом отвлечься. А ты был… чем-то большим.

Иногда я забываю, что Хайдес — не просто мой старший брат, который в свободное время делает маски для лица и кормит Хейвен зёрнышками граната с рук. Иногда забываю, что, если я всегда первым наблюдаю за другими и сую нос в их дела, это ещё не значит, что они не могут наблюдать за мной.

«Зачем ты мне всё это рассказал?»

— Потому что он мудак, — бурчу я, не в силах сдержаться.

Хайдес, похоже, меня не слышит и поудобнее устраивается в кресле.

— Потому что ты дважды его предал. И да, сейчас ты нам помог и вроде бы на нашей стороне, но… Я его брат и буду его защищать, понимаешь? Гермес и так слишком много страдал. Я не хочу, чтобы это повторилось.

Его голос царапает кожу, так глубоко, словно вспарывает её до крови. Предупреждение, от которого у меня теплеет на сердце.

«Если я когда-нибудь стану причиной боли Гермеса, можешь использовать меня вместо новой боксёрской груши».

Хайдес несколько секунд молчит, а потом смеётся и хлопает Локи по спине.

— Отличный ответ. Не сомневайся, так и сделаю.

Они смотрят друг на друга, и даже отсюда мне кажется, что оба улыбаются.

— Лучше тебе вернуться внутрь, — нарушает молчание Хайдес, указывая на комнату. — Герм наверняка уже проснулся и подслушивает наш разговор.

Локи резко оборачивается, и наши взгляды сцепляются так крепко, что разорвать эту хватку невозможно. Он не перестаёт смотреть на меня, даже когда Хайдес прощается с ним ещё одним дружеским хлопком, даже когда подходит к моей кровати и замирает рядом.

— Сколько я спал?

«Час где-то. Не меньше».

Я изображаю огорчение.

— Наверное, это было ужасно — столько времени без меня. Как ты себя чувствуешь? Хочешь поговорить об этом?

Шестьдесят минут свободы потеряно — моя первая мысль.

Хочу его здесь. Со мной. Немедленно — вторая.

Локи закусывает губу и протягивает руку, чтобы ущипнуть меня за живот через футболку.

— Иди сюда. Ко мне, — бормочу я.

Он не сводит глаз с моего рта, слегка опустив веки, словно хочет убедиться, что правильно меня понял.

— Локи, ложись рядом со мной, — повторяю я. — Пока я сам за тобой не пришёл.

Плотские губы изгибаются в озорной усмешке, глаза вспыхивают. Он склоняется надо мной, ставит колено рядом с моим бедром и упирается ладонями в подушку по обе стороны от моего лица.

Я обхватываю его за талию и запускаю руки под белую водолазку.

Локи дрожит от моего прикосновения; дрожит от желания, которое прошивает меня мощнейшим выбросом адреналина.

— Что ты хочешь делать? — спрашивает он. — У нас осталось ещё несколько часов свободы.

— Целовать тебя. Трахать тебя. Смотреть на тебя. Трогать тебя. — Кончиками пальцев я веду вдоль выступающих позвонков, а потом перемещаюсь на живот. — Разговаривать с тобой. Слушать, как говоришь ты. Смешить тебя. Заставлять тебя дрожать, как сейчас.