— Вы проводите свои исследования в одиночку? Ничего не говоря? — вспыхиваю я.

— Нам не показалось, что ты очень заинтересован в том, чтобы внести свой вклад, — комментирует Хайдес.

— Ну, это абсолютно… правда, — вынужден признать я. — Но мне нравится чувствовать себя причастным.

Лав даже не смотрит на меня, пока говорит: — Лайвли, почему бы тебе не надеть что-нибудь на себя и не пойти на пары?

— А если я хочу остаться здесь? А если мне плевать на пары?

— Герм, чего ты хочешь, конкретно? — снова пробует Аполлон. — Потому что если ты не хочешь помогать, тебе стоит пойти куда-нибудь еще. Если тебе так хочется стоять здесь, отпускать шуточки и воспринимать всё несерьезно, знай — я не в настроении.

Это как пощечина. Упрек родителя ребенку, который хотел просто пошутить, но перегнул палку. Я чувствую себя униженным и веду себя как младенец.

— Чего ты хочешь, Герм? — повторяет Хайдес мягким тоном, но на грани терпения.

Я не думаю, прежде чем сказать. Все подавленные эмоции выплескиваются, как река, вышедшая из берегов.

— Я не знаю, на самом деле. Я хочу развлекаться. Это слишком? Это незрело? Безрассудно? Возможно. Но я имею на это право. Я хочу капельку покоя. Я потерял свою сестру-близнеца, половину своей души и всё свое сердце. Я почти потерял Хейвен. Я думал, что потерял и Аполлона. Я потерял дядю. Мой кузен рухнул с карусели и теперь в инвалидном кресле. Мой дед — псих, который прячет от нас жуткие тайны и намерен подставить меня, чтобы заставить замолчать. Я просидел в тюрьме всё лето, а здесь студенты считают меня опасным убийцей. Я не трахался месяцами. И, ко всему прочему, кофе, который сварил Аполлон, был хреновым на вкус.

К концу этого патетичного монолога я тяжело дышу.

Лав благоразумно воздерживается от комментариев.

Хайдес сжимает челюсти. — Думаешь, нам в радость быть в такой ситуации? Думаешь, мы не страдаем?

— Но вы сильные, — шепчу я. — Вы привыкли быть главными героями, двигать историю вперед и приводить её к эпичному финалу. Я не из тех, кто доходит до конца, или, по крайней мере, я не тот, кому светит счастливый конец. Я не…

Мой мозг отключается.

Я заново проживаю каждую ошибку, которую совершил в жизни. Та ночь на асфальте… с ним. И ночь на крыше Йеля… с ней. Я больше ничего не соображаю.

— Мне её не хватает, — заключаю я. Не нужно уточнять, кого именно.

Губы Аполлона растягиваются в натянутой улыбке. — Нам тоже, Герм. До смерти.

Я киваю. — Да, но это другое. Я уже мертв, понимаете? Я умер в тот миг, когда её сердце перестало биться на той крыше. Мне её не хватает, и я чертовски мертв!

Хайдес поднимается на ноги медленными, выверенными движениями, возможно, чтобы поддержать меня физически.

Я отступаю на шаг. — Я думаю о ней каждый божий день. Каждый. Божий. День. Она была моей близнецой. Мы пришли в этот мир вместе и должны были уйти вместе. Мы были связаны необъяснимым образом. И мне особо больше нечем утешиться, понимаете? Хайдес, у тебя есть Хейвен, которая тебя поддерживает и любит.

Я поворачиваюсь к Аполлону.

— У тебя есть… — Черт, что там у Аполлона? — Ладно, возможно, тебе тоже приходится несладко.

Он вздыхает.

— У меня есть вы, конечно, но когда я остаюсь один… нет ничего. И тишина давит на меня тяжелым грузом. Страдание перехватывает горло и душит — как напоминание о том, что часть меня умерла навсегда и никогда больше не вернется к жизни. Я просто хочу спокойствия. Хочу хоть капельку передышки, чтобы не чувствовать на себе ваши измотанные взгляды, потому что «Герм такой, он всё воспринимает легкомысленно». И пока вы думаете, что я развлекаюсь, вы не видите, что я — лишь половина человека.

Мне требуются все силы, что есть в организме, чтобы загнать слезы обратно.

Прежде чем хоть одна посмеет прочертить дорожку по моей щеке, я с силой тру глаз и изображаю смех. Звук выходит пронзительным и неловким.

— Эта речь имела бы совсем другой эффект, не стой я тут с голым задом, я знаю, — заключаю я.

Все трое улыбаются. Хайдес проходит мимо меня и исчезает в коротком коридоре, чтобы через пару мгновений вернуться с моим халатом в руках. Он накидывает его на меня, будто я ребенок, не способный сделать это самостоятельно. Он даже бережно запахивает его спереди, завязывая пояс на узел.

— Я хочу вам кое-что показать, — шепчу я.

Аполлон подходит к нам, но Лав остается сидеть — полагаю, из вежливости. От мысли, что она ни на секунду не допустила, что имеет право пойти с нами, мне хочется реветь часами.

— Ты тоже, Воровка поцелуев, — добавляю я. — Ты ведь была подругой Афри.

— Я любила Дейзи, — подтверждает она.

Я веду их в спальню — это хаос из цветов, постеров и гирлянд, развешанных по стенам. Подхожу к комоду, где храню белье и пижамы, и открываю третий ящик. Отодвигаю майку, открывая содержимое.

В углу лежат две пары младенческих носочков. Одни голубые, другие розовые.

И хотя они здесь уже несколько месяцев, при виде их я начинаю дрожать так сильно, что боюсь сорваться.

Единственное, что мешает мне разрыдаться — это то, что Хайдес начинает плакать вместо меня. Слезы быстро бегут по его коже, по шраму, и скатываются с подбородка, ныряя в белую ткань его футболки. Он протягивает руку к носочкам и берет один голубой.

— Герм, зачем ты мне это показал? — шепчет он. — Больно, черт. Больно до…

— Я чувствую себя так каждый день с тех пор, как она умерла, — перебиваю я его. — Ты понимаешь меня?

Хайдес пытается что-то сказать, но всхлип сотрясает его и съедает слова.

— Да, мы понимаем тебя, — берет на себя роль представителя Аполлон. У него блестят глаза, но лицо остается ледяным. Он из последних сил старается не казаться слабым.

Это негласное обещание, которое мы дали друг другу годы назад. Мы не можем быть сломлены все сразу. Всегда должен быть кто-то, готовый взвалить на себя чужую боль и облегчить её. По очереди. Не может исчезнуть последняя опора. Мы не можем рухнуть все вместе.

— Я думаю о ней каждый день. Каждое мгновение думаю о ребенке, которого она носила, — признаюсь я. — Гадаю, каким бы он был. Сколько любви я мог бы ему дать. Насколько забавно было бы смотреть, как Термос меняет ему подгузник…

Хайдес выдает короткий смешок сквозь слезы. Он кладет носок на место, но не перестает смотреть в ящик.

— Знаю, сейчас считается спорным привязывать голубой и розовый к полу детей, но это был самый простой выбор.

Вот и я — начинаю нести чепуху, чтобы разрядить обстановку.

Обернувшись, я ловлю взгляд Лав. Она стоит, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами с нежной улыбкой.

Усталым движением я задвигаю ящик. — Я бы так хотел быть «дядей Герми».

— Однажды ты им станешь, — успокаивает меня Аполлон.

Всё еще влажные глаза Хайдеса привлекают мое внимание, и я выдавливаю слабую ухмылку, давая понять, что всё в порядке. — Вы с Маленьким раем могли бы подарить мне немного радости.

Он торопливо и грубо вытирает слезы ладонями. — Я тебя ненавижу, почему ты вечно заставляешь меня плакать?

— Дива сегодня проснулась чувствительной.

— Я тебе морду начищу.

Я приобнимаю его за плечи и притягиваю к себе. — Когда-нибудь я подсуну тебе дырявый презерватив и смогу подарить эти носочки твоим детям. Дядя Герми, готов и заряжен проводить уроки секса и таскать их по клубам.

Аполлон качает головой, пряча за этим жестом удивленную улыбку, и спешит выйти из комнаты, бормоча что-то, понятное только ему.

От меня не укрывается его не слишком скромный взгляд, брошенный на Лав, но та, кажется, не замечает — слишком сосредоточена на мне.

Хайдес исчезает через мгновение. Остаемся только я и агент Лиакос.

Шаг за шагом я сокращаю дистанцию. Она выпрямляет спину и готовится дать мне отпор — ну чисто схватка хищников в саванне.

— Убери когти, — подначиваю я её.

Лав делает жест головой в сторону двери. — Значит, присоединишься к нам?

— Думаешь, я идиот, да?

Она морщит нос. — Нет, я думаю, что вас, Лайвли, лишили детства и большей части юности. И я понимаю, как тебе тяжело.

— Я никогда не был таким сильным, как мои братья.

Это правда. И я не считаю это недостатком или чем-то, чего стоит стыдиться. Одни люди страдают, другие борются, чтобы не страдать. В любом случае, главное — жить.

Лав решается сделать шаг ко мне и заглядывает в глаза. — Мой отец умер этим летом. Тимос возится с Пандорой и ни на секунду не дает слабину. Я пытаюсь делать так же, но страдаю каждый день, как и ты.

— Мне жаль…

— Когда тебе будет не хватать Дейзи и покажется, что ты один — зови меня. Мы можем справляться с этим горем вместе. Ты со своим, я со своим.

Я ищу в её лице хоть малейший признак притворства. Но нет, она кажется абсолютно искренней. Спонтанная улыбка растягивает мои губы. — Ты еще и воровка улыбок, агент.

Глава 7. ИСТОРИЯ ОДНОГО ИМЕНИ

Пандора была принята в доме Эпиметея, став первой невестой среди людей. Однажды, воспользовавшись отсутствием мужа, Пандора подошла к многочисленным сосудам в доме, наполненным вином, зерном и маслом. Среди них, однако, был один особенный, который боги хранили в тайне запечатанным; женщина поддалась искушению и открыла его. Как только она подняла крышку, из сосуда вырвались все беды мира и рассеялись среди людей. Пандоре удалось закрыть сосуд лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Единственное, что осталось внутри, — это надежда («elpis»), то есть ожидание того, чему еще суждено свершиться.

Лав

МОИ родители всегда рассказывают, что еще в мамином чреве я была само очарование — крошечное существо, которое росло в тишине, не доставляя никаких хлопот. Даже когда я родилась, я почти не плакала, настолько была миролюбивой. «Настоящая любовь» — эту фразу они повторяли чаще всего.

«Ваша дочь будто уже влюблена в этот мир и жаждет жить».

Вот почему они решили назвать меня «любовью». Лав. Агапи.

И, честно говоря, это имя подходит мне идеально с самого рождения. Я не капризничала, ела, спала, играла. Была образцовой ученицей, дружила с надежными ребятами, которые никогда не сбивали меня с пути истинного, и не создавала проблем семье.

Мой брат, Тим, — полная моя противоположность. Уже с первых месяцев беременности мать поняла, что этот ребенок задаст ей жару. Период был непростой: обследования и визиты к врачу стали ежедневной рутиной. Тим брыкался как одержимый, он отчаянно хотел заявить о себе. Схватки длились больше суток, и когда брат появился на свет, его пронзительные крики эхом разнеслись по всей больнице. Мама всегда вспоминает, что акушерка чуть не разрыдалась от отчаяния, пытаясь его успокоить.

«Ваш сын будто уже разгневан на весь мир».

Его назвали «гневом». Тимос, по-гречески.

И остальная его жизнь тоже не была спокойной. Чем старше он становился, тем больше творил дел. Никогда не сидел на месте, был привередлив в еде, много плакал. К двенадцати годам он трижды ломал руку и вывихивал оба плеча. Он был крайне вежливым мальчиком, но с вечно сердитым выражением лица, что выглядело почти комично.

Но мы с ним… всегда были единым целым. У нас семь лет разницы, но это никогда не влияло на наши отношения.

«Когда Тим держал тебя на руках, казалось, ты заражаешь его любовью и спокойствием», — говорил папа.

Мы будто близнецы, родившиеся с разницей в семь лет.

Когда он выбрал военную карьеру, я поняла, что хочу заниматься чем-то подобным. В итоге мы стали работать вместе в ЦРУ, несмотря на всё его недовольство.

Брат — лучший человек из всех, кого я знаю. Мы грыземся как кошка с собакой и миримся через две секунды. Он тот, кто залечивает раны, нанесенные мне другими, даже если я его об этом не прошу.

Потеря Дейзи была болезненной. И я виню себя каждый день, потому что там, где ему удается унять мои страдания, я не способна на то же самое.

— Гапи, помоги мне, или я прострелю ему пасть, чтобы он заткнулся, — рявкает Тимос, ударяя кулаком по столешнице.

Арес, держась на приличном расстоянии, вскидывает руки. — Тебе бы успокоиться. У тебя есть ромашковый чай в этой занюханной дыре в три квадратных метра?

Я хватаю брата за предплечье и тяну назад, прежде чем он набросится на Ареса.

— Помни, что ЦРУ платит нам за то, чтобы мы его защищали, а не убивали.

— Я могу сделать это и свалить на кого-нибудь другого.

— Знаю, но мы этого делать не будем.

— Я бы оставил это как вариант.

— Оставим как план «Б».

Арес наблюдает за нашим диалогом с вытаращенными глазами. — Эй, я вас слышу!

Тимос достает пистолет из заднего кармана брюк-карго и машет им в его сторону. — А это ты видишь?

Думаю, четыре месяца наедине с Аресом доконали моего брата. В глубине души я знаю, что он любит его и привязался к нему, но терпения у Тима маловато, а Арес — из тех, кто заставит самого Сатану сбежать из ада.

— Я всего лишь попросил разрешить мне прогуляться по городу, не такая уж абсурдная просьба! Я устал сидеть взаперти, — жалуется он, прежде чем плюхнуться на диван.

Тредичи, черный кот, над которым Арес и Тимос теперь делят опеку, запрыгивает на диван и подходит к нему в поисках ласки.

— О, ну конечно, Арес, — восклицает Тим, вскакивая на ноги. — Просьба совершенно нормальная. В конце концов, если твой дед узнает, что ты еще жив, он всадит в тебя столько пуль, что ты станешь похож на кусок швейцарского сыра.

Арес сажает Тредичи на колени и начинает чесать его за ухом. — Ладно. Но когда Хелл сможет снова сюда прийти?

— Её визиты ограничены, ты же знаешь. Она не должна привлекать внимание, а главное — она должна выглядеть убитой горем из-за твоей смерти, — объясняю я ему в миллионный раз.

— Послушайте, эта история меня выматывает. — Тредичи мяукает, будто соглашаясь с ним. — Мы не можем использовать меня как приманку? Заманим деда Урана и убьем его.

— Отличная идея, как мы сами не догадались, — отвечает Тимос с ироничным удивлением.