Арес улыбается. — Правда? Ну да, должен признать, что я…

— Нет, идиот, — обрывает он его.

— Ладно, Тимми, не обязательно быть таким язвительным…

Тимос отворачивается от Ареса и, закрыв глаза, массирует виски. Тяжело выдыхает через нос. — Приму таблетку от головы и пойду спать. А ты возвращайся в Йель, Гапи.

— Простите, я просто пытался быть полезным. Я пережил очень травматичные месяцы с этими гребаными подвигами, — начинает тараторить Арес. — Например, тот случай после поездки на водопады! Я уже собирался идти спать в свою комнату на Олимпе, меня даже сопровождал Джаред Лето, как вдруг двое типов похищают меня, а он и пальцем не пошевелил. Мне завязали глаза и потащили под землю, я очутился в каком-то подвале, где меня должны были загримировать так, чтобы я стал точь-в-точь как…

Арес продолжает свой монолог, но мое внимание резко переключается. Тимос подается вперед, упираясь ладонями в стол.

— …и вообще, я не хочу сгореть заживо. Серьезно, среди всех возможных видов смерти этот вдохновляет меня меньше всего. Ну, конечно, после утопления. Считаю, что мое великолепное тело должно быть сохранено в первозданном виде, завернуто в дорогой шелк и похоронено с заботой и любовью.

— Арес, — окликает его Тим, четко выговаривая имя.

— Да? Что такое?

— Ты сказал, что спустился под землю и оказался в подвале?

Тишина.

Тредичи мурлычет.

— Боже мой, ну до чего же ты милый, когда мурчишь! — восклицает Арес.

— Арес! — На этот раз я возвращаю его к реальности. Потому что я тоже только что поняла, к какому выводу пришел мой брат.

Лайвли вздрагивает и берет себя в руки. — Да, я так и сказал. И что с того?

— Ты уверен, что это был подвал? Ты был глубоко под землей или в секретной комнате на уровне одного из этажей виллы? — спрашивает Тим.

— Да, я спускался по лестнице, я это помню. — Он по очереди смотрит на нас обоих. — Не понимаю. В чем проблема?

Впервые за долгие месяцы вспыхивает робкий огонек надежды.

— На Олимпе есть скрытая часть, — шепчу я. — Под землей. Возможно, это был просто подвал, а возможно… там нечто большее.

Мои слова будто разрезают воздух вокруг нас с такой жестокостью, что мы оказываемся не в силах что-либо добавить. Это реальная возможность, куда более осязаемая, чем всё то, вокруг чего мы ходили кругами всё лето.

— Мне нужно было сказать об этом раньше? Я не думал, что это важно, — добавляет он.

Тимос издает болезненный стон и выпрямляется. — Голова раскалывается. Завтра это обсудим. Но зацепимся за эту идею.

Я наблюдаю, как он открывает ящик в буфете, где хранит кучу лекарств, чтобы достать аспирин.

— Пойду на террасу, подышу воздухом, — объявляет Арес. Он оставляет Тредичи на диване и движется как-то неуверенно, будто сам ошарашен новой зацепкой, которая только что открылась.

Когда мы остаемся одни, у меня сам собой возникает вопрос. — Нам стоит беспокоиться, что он попытается спрыгнуть, чтобы сбежать?

— Он расшибется об землю, а я не думаю, что он хочет так умирать. Ты же слышала? Его великолепное тело нужно сохранить, — саркастически передразнивает он его.

— Лав?

Моё имя, выкрикнутое во всю глотку, разносится по кампусу, заставляя меня насторожиться.

Я вглядываюсь в темноту, изучая обстановку вокруг. А затем вижу его. Этого сумасшедшего Гермеса Лайвли — он сидит на траве под самым большим деревом в саду.

Точнее, я вижу их обоих. Потому что в нескольких шагах, в полный рост, замерла высокая мускулистая фигура. Длинные волосы не оставляют сомнений: Аполлон Лайвли.

— Лайвли, что вы, черт возьми, тут делаете?

До полуночи осталось совсем немного. Температура падает, начинает дуть свежий ветерок.

— Я потерялся, — бормочет Гермес. Он указывает на Аполлона. — А он меня нашел.

Ясно, он пьян.

Я дохожу до них в несколько широких шагов, и, когда я оказываюсь достаточно близко, он закидывает голову и одаряет меня улыбкой в тридцать два зуба.

Когда я смотрю ему в глаза, его голубые ирисы сияют. Кажется, будто все звезды на небе решили отразиться в его зрачках, привлеченные земным созданием, которое они хотели бы забрать себе, но которое вместо этого поймало их свет в ловушку.

На мгновение это выбивает меня из колеи. Кронос Лайвли усыновил пятерых чертовски странных игроманов, но все они невероятно красивы.

Я протягиваю ему руку. — Идем, я отведу тебя в комнату.

— Думаете, я уже не пробовал, агент Лиакос? — насмешливо спрашивает Аполлон, и по его тону я понимаю: хоть он и не выказывает нетерпения, ему уже осточертело стоять здесь в роли сторожевого пса.

Гермес хватает меня за руку, но не для того, чтобы подняться. Он сжимает её в ласковом захвате. — Нет, я хочу пойти к нему.

— К нему?

— К нему.

— К кому «нему»?

Он открывает рот, возможно, чтобы ответить, но тут же закрывает. Внезапно его голова падает набок, и он начинает храпеть. Рука тут же тяжелеет — верный знак того, что он окончательно провалился в мир грез.

— Только этого не хватало, проклятье, — бурчит Аполлон. Он наклоняется над братом и начинает его трясти, пытаясь разбудить.

— Герм, ну же, нельзя спать в саду, даже если ты во многом ведешь себя как собака.

У меня вырывается смешок. Голова Аполлона молниеносно поворачивается в мою сторону, заставляя меня вздрогнуть. Его зеленые глаза превратились в две узкие щелки, взгляд почти инквизиторский. Он ничего не говорит, но этого взгляда достаточно.

Аполлон мне не доверяет, и я ему не нравлюсь.

Гермес просыпается в испуге, судорожно хватая ртом воздух. Он растерянно оглядывается, а затем снова откидывается спиной на кору дерева. Аполлон делает три шага назад и снова замирает, как статуя.

— Я просто хотел пойти к нему… — продолжает он прерванный разговор.

— Кто это — «он»? — спрашиваю я.

— Локи.

Локи? Тот глухой парень из музыкального класса? Я сразу заметила, как Гермес на него смотрел, как следил за каждым его движением даже краем глаза.

— Я знаю его два года, и два года не могу найти слов, которые стоит ему сказать.

— Ты не знаешь языка жестов?

— Ты так спрашиваешь, будто нас ему учили в школе вместе с таблицей умножения.

— Думаю, он может читать по губам, если ты будешь четко проговаривать слова, — успокаиваю я его. — Почему бы тебе с ним не поговорить?

— Это не ваше дело, агент Лиакос, — обрывает меня Аполлон.

Гермес хихикает. — Боже, Аполлон, ты что, реально хочешь провести остаток жизни, занимаясь рукоблудием!

Эта фраза на миг вводит меня в замешательство. И прежде чем я успеваю вникнуть в смысл, Аполлон подает голос:

— Герм, шевелись давай. Я хочу спать.

Два ярко-голубых прожектора устремляются на меня. Гермес облизывает губу. — А ты, Лав? Пойдешь со мной в постель?

Мое минутное колебание вызывает интерес даже у Аполлона. Теперь оба брата пристально меня изучают — с такой интенсивностью, что я начинаю нервничать. Жар обжигает мои щеки и разливается по всему телу, стремительно опускаясь в самый низ живота.

Да, пожалуй, я бы не отказалась провести ночь с Гермесом Лайвли.

Но я знаю таких, как он. С ними весело, и они ничего не обещают. И пока они действительно умудряются сохранять эмоциональную дистанцию, ты уже оказываешься в плену чувств, на которые никогда не ответят взаимностью.

— Я бы с радостью, — отвечаю я искренне, только потому, что он не в себе. — Но ты недостаточно трезв для секса, Лайвли.

— Какая ты заботливая. И при этом не стесняешься воровать поцелуи.

Я закатываю глаза. Это был всего лишь спектакль, когда Тимос еще не хотел брать меня на миссию, а я собиралась тайно проникнуть в Йель. Мне нужны были деньги, и я не могла просить их у брата, чтобы он не узнал, на что я их потрачу.

— Не обижайся, Любовь моя, ты же знаешь — можешь целовать меня когда захочешь.

— Не думаю, что когда-нибудь повторю это, расслабься. — Я дружески хлопаю его по плечу и немного отхожу.

Аполлон откашливается, просто чтобы напомнить, что он тоже здесь. Белокурая голова Гермеса поворачивается в его сторону. — Я не хочу в комнату. Я хочу остаться здесь, на воздухе, один. Еще немного.

Когда я пытаюсь склониться над ним, чтобы схватить и поднять с земли, Аполлон вытягивает руку и блокирует меня. Он не касается меня, даже не задевает. Он поворачивается в профиль, глядя на меня краем глаза. Порыв ветра ерошит его длинную каштановую прядь. Он выглядит как настоящий бог.

Аполлон Лайвли красив, как и все его братья и сестры. И он — загадка. Мы с Тимосом изучили досье ЦРУ на каждого члена семьи. Меньше всего информации было именно на Урана и Аполлона. Почему? Что он скрывает?

— Уходите, агент Лиакос.

Я не могу возразить, не могу воспротивиться. Его тон властный и не терпит возражений. Ненавижу, когда мне отдают приказы, особенно мужчины, но приходится засунуть гордость подальше. Я не знаю Гермеса, а Аполлон знает. Он понимает, что для брата лучше.

Мы отходим от дерева. Аполлон садится на скамейку всего в паре метров и устраивается поудобнее, повернувшись в сторону брата.

— Что ты делаешь?

— Жду, когда он пойдет внутрь, — бормочет он.

Я смотрю на него в недоумении. — Но он сказал, что хочет побыть один. И становится холодно.

Аполлон издает усталый вздох, будто я ему надоедаю. — Если Хайдес говорит тебе, что хочет побыть один, лучше оставить его в покое. Если это скажу я, ты можешь остаться, но я буду игнорировать тебя так качественно, что ты сама уйдешь через две минуты. Но если об этом просит Гермес — нужно делать ровно наоборот. Он не выносит одиночества и ненавидит тишину дольше тридцати секунд. Скоро он сам ко мне подойдет, и я потащу его на плечах.

У меня нет слов.

— Вы можете идти, агент Лиакос.

Презрительный тон и последовавший за ним тяжелый взгляд заставляют меня глубоко вдохнуть.

Я встаю у него за спиной. Выхватываю пистолет из внутреннего кармана куртки и приставляю его к основанию его шеи. Аполлон не двигается, даже не выказывает беспокойства.

Не убирая оружия, я наклоняюсь к нему и прижимаюсь губами к его уху. — Знай: я тебе не доверяю.

— Это взаимно, агент.

— Мы изучили ваши досье. На тебя и Урана почти нет информации. Даже даты рождения. В глазах ЦРУ ты почти так же подозрителен, как твой дед.

Он тихо усмехается, без тени веселья. — Я тоже читал кое-что о вас с Тимосом. И узнал, что вначале он хотел подставить нас всех. Видите разницу, агент Лиакос? Я точно знаю, что вы бы нас предали. Вы же обо мне не знаете ничего.

Проклятый длинноволосый мерзавец.

Он прав: Тима послали собирать улики и подставить всю семью, включая детей. Потом он понял, что пятеро младших Лайвли — невиновны, рабы старших.

Аполлон медленно поворачивает голову, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Я склонилась над ним из-за спинки скамьи, а он сидит.

— У вас всё еще может быть намерение засадить нас всех, — добавляет он. — Я никогда не сделаю ничего против своей семьи. Так что — я не доверяю. И мне плевать, взаимно ли это.

Я стискиваю зубы, не зная, что ответить. Очевидно, что он не доверяет. Это было бы самым естественным, несмотря на связь, которая была и остается между Тимосом и Афродитой.

— Кстати, я родился тринадцатого декабря, агент, — шепчет Аполлон издевательским тоном. — Довольны? Теперь вы в ЦРУ можете сделать мне отличный подарок.

Я бы никогда в него не выстрелила, и брат бы меня отчитал, узнай он, что я наставила пушку на Аполлона, но я всё равно сильнее вдавливаю дуло в его волосы.

— Не смей со мной играть, Аполлон.

Он хмурится. — Просишь Лайвли не играть? Пожалуй, тебе стоит получше перечитать документы, что у вас на нас есть.

— Я могла бы тебя пристрелить, — угрожаю я.

Внезапно теплая ладонь обхватывает мою шею. Подушечки пальцев Аполлона впиваются в кожу, я чувствую металл его колец.

— А я мог бы сломать тебе шею. Или предпочитаешь, чтобы я тебя задушил?

Я резко отстраняюсь и быстро прячу оружие в куртку. Хоть здесь никого и нет, я слишком параноидальна. Студенты университета не должны меня раскрыть.

Аполлон остается неподвижен на скамье, скрестив руки. Его взгляд прикован к Гермесу, который напевает что-то под деревом, будто в мире нет больше никаких забот.

— Спокойной ночи, агент, — прощается Аполлон.

— Пошел ты на хрен, — отвечаю я.

Глава 8. ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧАЕТ ВСЁ

Гермес, крылатый вестник богов, часто изображался как жизнерадостный бог, любитель музыки, веселья и игр. Он был известен своими хитростями и проделками, но за его натурой обманщика скрывались также щедрое сердце и дружелюбная душа.

Гермес

Прошла неделя с моего возвращения в Йель после «тюремного отпуска», и ко мне до сих пор никто не подошел. Моя популярность испарилась без следа. В социальной пирамиде этого университета я теперь, кажется, стою даже ниже Афины.

Никто не приглашает меня на патетичные студенческие вечеринки, которые раньше служили мне отличным источником информации о наших однокурсниках — информации, которую мы потом вовсю использовали в своих играх. В коридорах со мной почти не здороваются. Я превратился в призрака.

Хуже всего то, что, само собой, никто не хочет ложиться со мной в постель. Обвинение в убийстве весит куда больше, чем моя красота и харизма.

Редкие ночные бродяги, встречающиеся на пути, сверлят меня взглядами и отступают, давая дорогу, будто я какой-то шелудивый пес.

Со вздохом я запускаю видеозвонок и держу экран перед лицом, бродя по Йелю и не особо глядя, куда меня несут ноги.

Лицо Ареса появляется после второго гудка. У него во рту с трудом помещается половник — явно слишком большой для этой цели. По подбородку стекает коричневатая жидкость.

— Пфывет, — невнятно бормочет он. — Фто флучилось? Я сегодня ничего плохого не делал.

— Мне одиноко. У всех есть компания, кроме меня.