— По одной на каждого апостола?

Он кивает на мой экран.

— А на что ты смотрел с этой ностальгической улыбочкой, пока я тебя не перебил?

Я поворачиваю телефон и показываю ему строчку Шекспира. Он несколько раз перечитывает её, нахмурив лоб.

— Что значит «смеяться над золотыми бабочками»?

Мне нравится, когда я знаю что-то, чего не знает Аполлон.

Обычно такого не бывает.

— В этой сцене главные герои — король Лир и его дочь Корделия. После всего, через что они прошли, обоих берут в плен. Но вместо того, чтобы отчаиваться из-за будущего заточения или нависшей над ними смерти, король предлагает дочери другой взгляд. Представляет им будущее, в котором да, возможно, они будут заперты и лишены свободы, но хотя бы останутся вместе. И там, в своей клетке, будут петь, как птицы, молиться, рассказывать друг другу старые сказки и смеяться над золотыми бабочками.

Аполлон всё ещё ждёт продолжения.

— В их случае золотые бабочки — это двор, вся его суетная пустота. А в более широком смысле — всё легкомысленное, внешне прекрасное, но пустое. Иллюзии, которые сияют золотом и за которыми общество гонится куда охотнее, чем за чем-то настоящим и реальным. Смеяться над ними — значит смотреть дальше внешнего блеска и искать что-то подлинное.

Он, похоже, всё ещё не понимает, почему я храню этот снимок, поэтому я продолжаю.

— У нас с Афри всегда было именно так: принять любую боль, которую подкинет жизнь, лишь бы проходить через неё вместе. Я и она — смеющиеся над золотыми бабочками. Когда дед издевался над нами. Когда мы думали, что нас никто не усыновит и не заберёт из того ужасного приюта. Когда Кронос стал нашим отцом. Когда Афродита плакала из-за того, насколько унизительными были её игры в клубе. Когда всё золото и великолепие Олимпа оказывались всего лишь фасадом.

Я показал ей эту фотографию одним поздним летним днём, когда Афродите было особенно тяжело. Она не хотела идти в игровой зал, не хотела снова запираться в этом проклятом привате. И я тоже не хотел, чтобы она туда шла; но восстать против отца для нас, братьев, означало физическое насилие, а для сестёр — новые унижения.

«Мы будем смеяться над золотыми бабочками».

Далёкий тихий смешок — немного печальный, но всё ещё полный надежды.

«Мы будем смеяться над этими золотыми бабочками, Герм. Да».

Объятие. Шум моря. Крики чаек, пролетающих над нашими головами.

— Тебе стоит это набить. Красиво получится, нет? Всяко лучше той другой.

Длинные пальцы Аполлона — холодные и мягкие — касаются моих рук и блокируют экран телефона.

Вот оно.

То самое выражение лица отца, который сейчас будет тебя отчитывать.

— Это очень красиво. И спасибо, что поделился воспоминанием о нашей сестре, которого я не знал. Но теперь — спи, — приказывает он.

— Если бы всё было так просто…

Я быстро смотрю на Ареса слева. Он крепко храпит, положив голову на Тимоса. Тот, наоборот, не издаёт ни звука и сидит со скрещёнными руками, с таким лицом, будто даже во сне не умеет расслабляться.

— У меня в голове слишком много мыслей. Они как непрерывный крик, который никогда не затихает, — шепчу я.

Я роняю голову вперёд, на столик.

— Как мне помочь тебе заставить их замолчать? — спрашивает Аполлон с такой нежностью, что у меня к глазам подступают слёзы.

— Никак. Но всё равно спасибо.

Я снова выпрямляюсь и пытаюсь найти удобное положение в кресле, стараясь не замечать слишком ощутимого присутствия Локи рядом.

— Тебе тоже нужно поспать.

Брат внимательно меня разглядывает, и я чувствую его взгляд даже после того, как закрываю глаза и притворяюсь спокойным, готовым уснуть.

— Гермес?

— Что?

— Если я расскажу тебе историю… думаешь, мой голос сможет перекричать голоса у тебя в голове?

Я с трудом сглатываю.

Хочется сказать ему, что мои братья способны заглушить любой голос, потому что нет ничего важнее них, но…

Я приоткрываю один глаз.

— Ты хочешь рассказать мне сказку на ночь, как маленькому ребёнку?

Он улыбается, и по обе стороны рта появляются ямочки.

— Я делал так с Хайдесом после того случая в лабиринте. Приходил к нему в комнату, он лежал в постели почти неподвижный и восстанавливался, а я читал ему мифы. Чаще всего мама сама разрешала мне. Она отводила меня к нему, потому что знала: если Кронос застанет меня там, это будет единственным объяснением, которое можно ему дать.

Иногда я забываю, что мы не всю жизнь провели вместе на Олимпе.

Иногда забываю, что Хайдес и Аполлон были первыми и видели столько ужасного, о чём мы с остальными даже не знаем.

— Ладно тогда, — шепчу я. — Расскажи что-нибудь. Что захочешь.

И Аполлон Лайвли начинает шёпотом рассказывать мне истории о героях, богах и полубогах. О чудовищах среди людей и людях среди чудовищ. Истории несовершенные, полные приключений и чувств. Истории, где героев зовут так же, как меня, моих братьев, сестёр и кузенов.

Он говорит совсем тихо, так близко к моему уху, что, думаю, перегнулся через столик лишь бы его хриплый голос до меня долетал.

Моя голова пустеет.

Я больше не слышу криков.

Не слышу мыслей, которые толкаются и дерутся, пытаясь завладеть моим вниманием.

Меня накрывает такое глубокое чувство покоя, что из глаза выкатывается слеза. Скользит к губам, и кончик языка чувствует её солёный вкус.

Я с поразительной ясностью замечаю тот самый момент, когда моё тело начинает проваливаться в мир снов. На несколько мгновений оно зависает где-то между реальностью и сновидением, убаюканное шёпотом брата.

И именно тогда я нахожу в себе силы чуть-чуть приоткрыть глаза — только чтобы посмотреть на Аполлона, настолько погружённого в собственный рассказ, что он ничего не замечает.

Рядом с ним, свернувшись в кресле, не спит Лав.

Она смотрит на него с улыбкой, полной любви.

Когда я засыпаю, мне снятся золотые бабочки.

Глава 54. ОЗАРЕНИЕ

Гермеса также связывали с острым умом, загадками и оккультными науками.

Гермес

Мне снится Афродита. Снимся мы с ней, сидящие на песке в Греции. Только… это не тот остров, где мы выросли пленниками. Это счастливое место, полное золотых бабочек, порхающих вокруг нас. От них исходит почти ослепительный свет, настолько яркий, что я просыпаюсь.

Вокруг, кажется, все спят, и я не слышу ни единого звука. К счастью, меня так клонит в сон, что я без всяких усилий снова проваливаюсь в мир сновидений.

Мне снова снится сон. Опять бабочки. Двое десятилетних детей со светлыми волосами и голубыми глазами, смеющихся от души. Они сидят на берегу моря спиной ко мне и смотрят на простор кристально чистой воды.

Прямо у меня на глазах они растут. Из детей превращаются в подростков. Его волосы становятся всё более волнистыми и кудрявыми, её отрастают до бёдер мягкими блестящими волнами. Она так и остаётся там, навсегда застывшая в своих двадцати годах, а он продолжает взрослеть.

Я сосредотачиваюсь на бабочках и начинаю их считать. Всё что угодно, лишь бы отвлечься от картины перед глазами. Всё что угодно, лишь бы не видеть, как я старею, а Афродита остаётся в том возрасте, в котором умерла.

Одна.

Четыре. Семь. Десять бабочек.

Опять эта проклятая десятка.

Разочарование настолько сильное, что сон начинает мутнеть. Бабочки превращаются в светящиеся точки, в которых я уже не различаю никакой формы. Двое детей — я и Дейзи — исчезают у меня на глазах. Удаляются. Будто кто-то дёргает меня за руку, вытаскивая из сна и снова швыряя в реальность.

Я резко распахиваю глаза. Сердце колотится как бешеное, руки дрожат на коленях.

Первое, что я слышу, — голоса.

Потом замечаю, что весь свет включён.

Два кресла передо мной, где сидели Лав и Аполлон, пусты. Но Локи всё ещё рядом. На нём кепка, козырёк низко надвинут на лицо; он развернулся ко мне, прислонившись спиной к стенке у иллюминатора, а скрещённые на груди руки подчёркивают выпуклость бицепсов.

Прежде чем я успеваю подумать, что он спит, Локи двигает руками, обращаясь ко мне на ASL.

Я. Вижу. Тебя.

Я до сих пор не понимаю, как, чёрт возьми, этот парень умудряется замечать всё.

— Это слишком рискованный план! Вы с ума сошли? — громко возмущается Зевс у меня за спиной.

Почти все собрались вокруг столика между четырьмя занятыми креслами. Некоторые перегнулись через спинки, а Тимос и Лав оказались в самом центре всеобщего внимания.

Агент хлопает ладонью по столешнице, по раскрытому листу, содержание которого мне отсюда не видно.

— У нас нет другого варианта! Только мы можем попасть на остров, и без оружия. ЦРУ сможет действовать лишь на расстоянии, пока мы с Лав не расчистим путь.

— Но… — уже куда менее уверенно возражает Зевс.

— Он прав, — вмешивается Тена. — Других вариантов у нас нет.

Зевс что-то ворчит себе под нос, а Лиам кладёт ему руку на плечо, пытаясь успокоить.

Пока Лиакосы снова начинают обсуждать план с Аполлоном и Афиной, мой взгляд ловят два глаза разного цвета. Хейвен тут же подходит ко мне с натянутой улыбкой.

— Эй, ты в порядке?

На самом деле я ещё не до конца проснулся.

— Сколько я спал? Сколько осталось до посадки?

— Ещё четыре часа. Ты прилично поспал, Герми.

— Дерьмо, — вырывается у меня вместе с зевком. — Почему меня не разбудили? Что вы делаете, ещё раз проходите план?

Она кивает.

— Мы решили, что тебе нужен отдых. План ты и так уже знаешь.

Теперь Тимос нависает над Аресом и угрожающе трясёт указательным пальцем прямо у него перед носом.

— …так что даже не думай сотворить какую-нибудь безответственную импульсивную хрень, понял, мелкий?

— Заберите у него всё, чем можно развести огонь, — добавляет Зевс.

Я даю себе несколько секунд потянуться, а потом встаю под обеспокоенными взглядами Хейвен и ещё нескольких родственников, до которых мне сейчас не особо есть дело.

— Пойду умоюсь холодной водой. Сейчас вернусь.

Тишина сопровождает меня до тех пор, пока дверь туалета не захлопывается за спиной; после этого разговоры возобновляются, причём куда оживлённее прежнего.

Здесь и правда тесно, зато чисто; пространство залито холодным светом, стены безупречно белые. Я цепляюсь руками за края раковины и разглядываю в квадратном зеркале своё заспанное, измученное отражение.

И именно в этот момент дверь открывается и с сухим щелчком снова закрывается.

Локи.

— Я не могу отвлечь тебя, заставив пройти по карнизу над пропастью, так что придётся тебе самому сказать, чем я могу помочь сейчас, — произносит роботизированный голос его синтезатора речи.

Я невольно усмехаюсь.

— Спасибо, но помощь мне не нужна.

Он так близко, что у меня начинает отказывать способность мыслить. Лёгким нажатием пальца приподнимает мой подбородок и заставляет наши взгляды встретиться.

— Мы всё ещё играем в притворство? Ладно. Но только не притворяйся передо мной, что с тобой всё хорошо.

Теперь он использует собственный голос.

— Я не…

— Ты всё время метался во сне. Дёргался, дрожал, задыхался… — перечисляет он, разнося в клочья любую мою попытку соврать.

— Откуда ты знаешь?

Он морщит нос.

— Я смотрел на тебя.

— Всё это…

— Всё это время, — подтверждает он.

Он слегка отступает и скользит мне за спину, будто потратил все силы на это признание и теперь у него не осталось даже на то, чтобы выдерживать мой взгляд.

Я открываю кран под внимательным взглядом Локи и, не поворачиваясь, говорю:

— Можешь помочь, если просто останешься здесь со мной. Больше мне ничего не нужно.

По его выражению лица понимаю, что через зеркало он хорошо прочитал по губам.

Я складываю ладони лодочкой и начинаю умываться. Ледяная вода покалывает кожу, будто десятки крошечных иголок впиваются в плоть. Я содрогаюсь от удовольствия, чувствуя, как тело постепенно становится всё более бодрым и проснувшимся.

Когда снова открываю глаза и смотрю на Локи, довольная улыбка тут же исчезает с лица.

Внезапно меня накрывает сильнейшим головокружением, и перед глазами чернеет.

Когда возвращаются цвета и очертания, вместо Локи передо мной лицо Люцифера.

Я больше не в крошечном туалете частного самолёта ЦРУ.

Я в клубе Афродиты.

Лето.

Я танцую.

Кепку я швырнул на пол, потому что жарко и мне уже плевать, увидит ли кто-нибудь мою бритую голову.

Меня касаются две руки.

Высокая фигура стоит у меня за спиной — так же, как сейчас Локи.

Он не смотрит мне в лицо.

Смотрит на мою спину.

— Десять, — шепчет Люцифер.

Это длится долю секунды, но её хватает, чтобы земля ушла у меня из-под ног.

Меня накрывает новое головокружение, куда сильнее предыдущего. Настолько сильное, что я теряю равновесие и валюсь в сторону. Локи хватает меня за бёдра и рывком поднимает, прежде чем я успеваю рухнуть на пол.

— Гермес! — вырывается у него, и ужас ломает голос.

Люцифер. У меня за спиной.

Афродита на пляже.

Золотые бабочки.

Кронос убивает Люцифера.

Уран приказывает убить Афродиту.

Каждая мышца в моём теле каменеет.

Мне даже дышать трудно.

Локи снова и снова повторяет моё имя, спрашивает, как я и что происходит.

— Блядь, — выдыхаю я без воздуха. — Блядь!

Я вырываюсь из его рук и разворачиваюсь к нему лицом. Хватаюсь за края футболки и стягиваю её через голову, оставаясь перед Локи с голым торсом. Я бы хотел объяснить всё словами, но сейчас не способен даже собственное имя произнести.

Локи смотрит на меня так, словно я окончательно свихнулся. Его взгляд скользит по моему животу, и в глазах начинает поблёскивать озорство.

— М-м… ладно, — бормочет он, расстёгивая пояс брюк.

— Нет, нет, нет, — останавливаю я его. — То есть вообще-то да, с удовольствием, но не сейчас!

У него такое забавное и милое выражение лица, что мне хочется рассмеяться, если бы только я не переживал сейчас свой грёбаный момент озарения.