— Ладно, — призывает нас к порядку Хайдес. — Мне пора. Вы оба отдыхайте, ясно?

Он легко целует Хейвен в лоб, а затем тянется ко мне и взъерошивает мои кудри.

Когда мы снова остаёмся одни в тишине, Хейвен шепчет мне «спокойной ночи» и вновь устраивается возле Лиама. Тот теперь храпит почти как Арес, и вместе они исполняют дуэт из хрюканья, раздражающий до невозможности.

Я прислоняюсь лбом к стенке слева и смотрю в иллюминатор.

На чём я остановился?

Допустим, по какой-то странной причине в Пандоре я представляю число десять.

Тогда у остальных участников тоже были свои числа, как у меня? И как, чёрт возьми, я должен понять какие? Главное — даже если у меня окажутся на руках эти числа, как их использовать?

А если я вообще иду не туда и десятка тут ни при чём, откуда тогда начинать заново? С таким же успехом мы с Аресом можем предложить себя Урану, как двух индеек на День благодарения, и избавить всю семью от лишних хлопот.

Я фыркаю и позволяю голове стукнуться о стенку.

Иногда я думаю, что, если бы меня тогда проглотили, я избежал бы большей части того запутанного дерьма, которое успел пережить за эти несколько лет жизни.

Может…

Резкий хруст совсем рядом заставляет меня окаменеть и мгновенно обрывает поток мыслей. Я медленно поворачиваюсь, стараясь не привлекать внимания, пока не получаю возможность рассмотреть проход самолёта.

Хелл стоит на коленях рядом с Аресом и возится с тремя разными блистерами таблеток. Я успеваю заметить, что форма у них разная, хотя все белые.

— Арес? — шепчет она, склонившись совсем близко к его лицу.

Он издаёт гортанный звук, всё ещё погружённый в глубокий сон.

— Эй? Всего минутку, давай, — настаивает она, касаясь его плеча и слегка встряхивая.

Наверное, это лекарства, которые врачи назначили после ранения.

— Арес, я знаю, ты притворяешься спящим, потому что терпеть не можешь глотать таблетки.

Снисходительные нотки из голоса Хелл исчезают.

— Я не притворяюсь, — невнятно отвечает Арес. — Я глубоко сплю. Морфей принял меня в свои объятия и укачивает прекрасными снами.

Хелл вздыхает.

— Тебе надо принять лекарства, Аресик.

— Не сейчас, ну пожалуйста.

— У меня есть сладкое, чтобы тебе было легче их проглотить, — пробует она снова. — Шоколадное, с вишнёвым кремом, как ты любишь.

Тяжело вздохнув, Арес поудобнее устраивается в кресле. Видимо, делает слишком резкое движение, потому что вдруг шипит, как змея, от пронзившей его боли.

Хелл тут же бросается ему на помощь.

— Всё нормально?

— Моё бедное, потрясающее тело… — жалуется Арес, разворачивая сладость, пока его девушка протягивает ему три таблетки. — Посмотри, какие страдания приходится терпеть этому сосуду невероятного великолепия и совершенства.

— Заткнись и глотай.

— А разломить их на кусочки нельзя?

— Ты каждый раз спрашиваешь. Тебе ещё не надоело слышать «нет»?

Он с мученическим видом зажмуривается и с усилием сглатывает; после каждой таблетки глубоко дышит, словно проходит самое тяжёлое испытание в своей жизни. Завершив этот титанический подвиг, выпивает полбутылки воды.

Хелл гладит его по волосам.

— Умница.

Но когда она пытается отойти и вернуться на своё место, Арес хватает её за запястье и удерживает рядом.

— Подожди.

— Что? Тебе плохо?

— Нет, побудь со мной ещё чуть-чуть. Максимум десять секунд, а потом отпущу тебя спать, клянусь.

Он притягивает её к себе, заставляя сесть к нему на колени. Хелл пытается сопротивляться — наверное, боится оказаться слишком тяжёлой и надавить ему на грудь, — но без особого успеха.

— Сиди спокойно вот здесь, — шепчет он с притворным раздражением.

— Я могу сделать тебе больно.

— Ты единственный человек в мире, который никогда не сможет причинить мне боль, Гений.

Она тихо фыркает от смеха.

— Я бы не была так уверена…

— Как думаешь, туалеты в этом самолёте достаточно боль…

— Нет, — отвечаю я, слишком уж меня веселит возможность сообщить им обоим, что я всё слышу. — Маленькие. Но можешь посадить её на раковину и…

Хелл шарахается от него и через долю секунды уже стоит посреди прохода.

— Герм!

Арес нервно проводит ладонями по лицу, а потом награждает меня убийственным взглядом.

— Ну спасибо огромное.

Я улыбаюсь.

— Всегда пожалуйста! Продолжайте, не обращайте внимания на то, что я не сплю и слушаю абсолютно каждый тихий разговор в этом самолёте.

Несмотря ни на что, оба не могут сдержать улыбок. Хелл собирает остатки сладости и блистеры с таблетками, после чего возвращается на своё место.

Я снова погружаюсь в тишину.

Ещё одно отвлечение исчезло.

Десять, Пандора, десять, десять, десять, десять.

Думай, блядь, Гермес. Десять, Пандора, Люцифер. Твои грёбаные воспоминания. Думай, блядь.

Десять. Завершённость. А остальные? Как связать с этим десятку? Как понять, что она означает? Пароль? Код разблокировки? Число, которое может пригодиться мне в какой-нибудь игре? Ведь всё всегда сводится к играм, правда? Или на этот раз всё иначе?

Информация захлёстывает меня. Проносится по голове так быстро, что отдельные мысли накладываются друг на друга, расталкивают друг друга локтями и каждая обманом пытается убедить меня, будто именно её я ищу.

Чья-то ладонь ложится на столик поверх моей руки, которая дёргается от тика, даже не замеченного мной самим. Сжимает достаточно крепко, чтобы остановить дрожь.

— Герм. Дыши, — мягко приказывает Арес.

— Прости. Спи.

— Мне уже почти совестно смотреть, как ты довёл себя до такого состояния в поисках решения, пока я не делаю вообще ни хрена, — признаётся он.

Я ухмыляюсь.

— Ты больше не главный герой. Это уже не твоя задача. Ты внёс свой вклад в историю семью испытаниями. Теперь моя очередь.

Он изучает меня так, словно я лабораторный эксперимент, который только что выдал результат, которого не ожидал ни один врач. Затем тонкие губы изгибаются в улыбке.

— А я-то думал, нас объединяет только невероятная физическая привлекательность.

— «Объединяет», — передразниваю я. — Я красивее тебя.

— Ещё чего. Брюнеты всегда лучше блондинов.

Я указываю на себя.

— Зато у тебя нет голубых глаз. Люди сходят с ума по этим ангельским радужкам.

Он кивает.

— Верно. Поэтому я всегда говорю Хелл, чтобы она не слишком долго смотрела тебе в глаза.

Он произносит это настолько серьёзно, что я взрываюсь смехом прямо ему в лицо — так громко, что уже сам Арес зажимает мне рот ладонью, тоже посмеиваясь.

— Тихо, а то разбудишь Хайдеса и Коэн, — предупреждает он. — Нам не нужны эти два озабоченных кролика, трахающихся в туалете. Пусть спят.

Я кривлюсь. Хайдес после секса — это менее угрюмый и невыносимый Хайдес. Я только за.

— Учти, я борюсь со сном исключительно ради того, чтобы предоставить тебе плечо, в которое можно поныть, так что давай говори, что не так, — продолжает он уже серьёзнее.

Я потягиваюсь, выигрывая немного времени.

— До посадки десять часов, а я так и не разгадал загадку Пандоры. Разве это не тот момент истории, когда главного героя должно осенить и он вот-вот спасёт задницы всем остальным?

— Ну да. Вообще-то главный герой из тебя пока так себе, Герм.

Я толкаю его плечом.

— Если тебя это утешит, я косячил от начала и до конца. Проигрывал игры, лишился половины зрения, причинил боль семье, из-за меня погиб отец и даже мой близнец, который всего лишь хотел, чтобы его приняли. На моём фоне ты прекрасно справляешься.

— Тогда…

Он поднимает руку, останавливая меня.

— Всё у тебя в голове. Ты найдёшь ответ.

— Технически часть ответа и в твоей голове тоже. Так почему бы тебе не помочь мне поискать?

Он пожимает плечами.

— Не-а. Так вся слава достанется тебе в двойном размере, Герм, и делиться со мной не придётся. Удовольствия будет больше. Я ради тебя стараюсь, если что.

Вот же наглая рожа.

— На этом этапе своей истории у тебя уже была Хелл. У тебя уже была любовь.

— Любовь не всегда конечная цель истории. Твоя не закончится, когда откроется Пандора. У тебя ещё есть время.

— В смысле?

Арес устраивается поудобнее.

— Тебе не кажется, что думать, будто книга заканчивается эпилогом, — слишком ограниченно? Если дальше нет написанных страниц, это ещё не значит, что персонажи перестают существовать. Истории так не заканчиваются. Они продолжают жить даже после того, как ты перевернул последнюю страницу и прочитал слово «конец».

Мой взгляд устремляется за его спину, минует Тимоса и останавливается на той малой части Локи, которую мне отсюда позволено видеть. Я не понимаю, спит он или бодрствует.

Мне просто хочется, чтобы он думал обо мне столько же, сколько я думаю о нём.

— Так что да, завтра мы закончим с Пандорой, а вы с Локи всё ещё не добрались до переломного момента… ну и кому какое дело? — заканчивает Арес. — У вас останется послезавтра. Следующий месяц. У вас есть время. Ваш сюжет не заканчивается завтра на Олимпе, понимаешь?

Да, понимаю.

Странно это признавать, но Арес Лайвли только что выдал полезную и даже трогательную ободряющую речь.

Толчок локтем заставляет меня вздрогнуть.

— Так даже минета не было? Серьёзно? У вас всё настолько плохо?

— Ага.

— Сочувствую, — кивает он, глядя куда-то в пустоту.

Я прочищаю горло.

— В общем, наверное, ты прав, — бормочу я.

— Я никогда не ошибаюсь.

Мы смотрим друг на друга.

Он вздыхает.

— Если не считать тех девяноста девяти процентов случаев, когда я действительно был неправ и устраивал полный бардак, то да, ладно.

Я жду, когда он снова заснёт, уже чувствуя, как надо мной нависает ужас собственных мыслей, но этого не происходит. Арес и не думает закрывать глаза. Барабанит пальцами по подбородку с таким видом, будто задействовал все свои нейроны и пытается придумать план. Что, когда речь об Аресе, само по себе тревожно, потому что обычно результаты бывают катастрофическими.

— Знаешь что? Я всё устрою!

— Понятия не имею, что именно ты собрался устраивать, но на всякий случай: нет, спасибо, не надо!

Он меня даже не слушает. Уже стоит рядом с Тимосом и тычет пальцем ему в голову, повторяя «проснись» как заевшая пластинка, с каждым разом всё громче.

— Оставь его в покое, Арес, — отчитывает его Аполлон, который всё ещё не спит. — Какого дьявола ты творишь?

— А твой папочка доволен, что ты так запросто поминаешь имя его заклятого врага?

Тимос слегка шевелится в мягком кресле, но окончательно не просыпается. И тогда Арес делает последнее, чего я от него ожидал.

Шлёпает его раскрытой ладонью по щеке.

Не настолько сильно, чтобы это прозвучало как настоящая пощёчина, но достаточно, чтобы Тим вздрогнул, а мы с Аполлоном ошеломлённо переглянулись.

— Ты спятил? — шипит Тимос, едва сфокусировав взгляд на лице моего кузена, возвышающегося над ним. — Какого хрена ты делаешь? Какого хрена тебе надо?

— Иди сядь сюда со мной и оставь Герма с Локи рядом. Давай.

Тимос, видимо, слишком устал, чтобы спорить: качает головой, бормочет целую вереницу ругательств и плюхается в кресло, где только что сидел я.

Когда я занимаю его место под пристальным взглядом зелёных глаз Аполлона, то понимаю, что Локи спит. Широкая грудь ровно поднимается и опускается, полные губы чуть приоткрыты. Он похож на ребёнка, такой спокойный, что на секунду я позволяю себе поверить, будто всё нормально и мы просто летим куда-нибудь в отпуск.

Я опускаю голову, скрещиваю руки на груди и зажмуриваюсь. Я устал. Мне правда хотелось бы спать, как все остальные. Но тревога давит на грудь, ноги ноют от изматывающей тяжести, и даже держать глаза закрытыми дольше нескольких секунд невозможно.

Я достаю телефон, отчаянно пытаясь убить время, и начинаю пересматривать фотографии в галерее. Меня вечно критикуют за то, что я слишком много фотографирую вместо того, чтобы наслаждаться моментом. Но правда в том, что таким людям, как я, нужны доказательства того, что эти мгновения счастья вообще были.

Потому что, когда вокруг слишком много темноты, одних воспоминаний мне недостаточно.

Мне нужен свет, который исходит от фотографий; стоит посмотреть на них — и кажется, будто можно вернуться назад.

Листаю снимки за последний год: рыжие волосы Хейвен и смешная улыбка Лиама; Ньют Коэн, земля ему пухом, и Арес в те времена, когда притворялся Перси. Я успел сфотографировать Хайдеса в ванной — с пеной для бритья на лице и полотенцем из микрофибры на голове. Аполлона за готовкой в аудитории его университетского клуба. Афину, строчащую очередную стервозную статью. И потом Афродиту — до той январской ночи.

Я всё ещё листаю, когда палец случайно соскальзывает на боковую полосу и отбрасывает меня слишком далеко назад.

Два года назад.

Девятое сентября.

Фотография страницы книги. Одна-единственная фраза подчёркнута карандашом — из шекспировского «Короля Лира».

So we’ll live,

And pray, and sing, and tell old tales, and laugh

At gilded butterflies…

«Так и будем жить, молиться, петь, рассказывать друг другу старые истории и смеяться над золотыми бабочками…»

Я невольно улыбаюсь, в точности вспоминая и момент, когда сделал этот снимок, и причину.

— Сколько у тебя фотографий в этом iPhone? Сто тысяч? — внезапно раздаётся голос Аполлона.

Хотя он говорит тихо и спокойно, я чуть не получаю инфаркт.

— Ты уже закончил сторожить Лав, цепной пёс?

Будь здесь хоть немного светлее, уверен, я бы увидел, как он краснеет. Наверное, я его смутил — застенчивый он у нас, — поэтому поспешно увожу разговор в сторону, давая ему передышку.

— Галерея говорит, семьдесят семь тысяч пятьсот двадцать три, — зачитываю я.

Его глаза округляются.

— Ни хрена себе. У меня, кажется, двенадцать.