— И ради этого ты повернулся спиной к семье? — Кронос швырнул листки на землю. — Ради того, кто без тени сомнений подмахнул тебе смертный приговор? Ради этого слизняка ты лгал отцу — человеку, который вытащил тебя из паршивого приюта, дал тебе новую жизнь, семью? Ради этой швали, которая даже не пытается защищаться?

Слова лились бурным потоком, пропитанным ядом и ненавистью. Но под этой поверхностью судорожно билось что-то ещё… Неужели страх?

Сердце Гермеса колотилось так дико, что он побоялся, не загнётся ли от остановки раньше, чем болид снесёт ему голову.

Презрительный, забавленный смешок заставил его перевести взгляд на отца. Тот шагал взад-вперёд, нервно ероша волосы.

— Знаешь что, сынок? Я хочу преподать тебе важнейший урок — урок прощения. Я хочу показать тебе, что семья стоит превыше всего и это единственная любовь, которой ты обязан быть верен.

И именно в этот миг в голове Гермеса что-то щёлкнуло. Логичный вопрос, о котором он не подумал раньше: а если бы вышло ничья, чем бы всё закончилось? Игра не сводилась к простой голосованию, мастер игры приберёг главную часть на финал.

— Тебе достаточно просто сказать «да», — продолжить Кронос. — По моему сигналу болид начнёт гонку. Он сделает вокруг вас пять кругов по треку. И у тебя будет время передумать: если ты скажешь мне убить Люцифера, болид проедет по нему, плевав на ваши бумажки. Но ты должен сказать это сам.

— Я прошу тебя, — прошептал Гермес сквозь слезы, понимая, что отец его всё равно не слышит. — Пожалуйста, останови игру. Я не хочу этого, прошу тебя…

Он выглядел как беспомощный ребёнок, скулящий и задыхающийся от слез, не способный даже повысить голос.

Только Люцифер мог слышать эти раздирающие душу мольбы.

Пожалуйста, отец. Пожалуйста, останови. Пожалуйста, хватит. Прости меня. Пожалуйста, прошу…

Кронос вскинул руку и резко опустил её вниз.

Болид сорвался с места, набрав бешеную скорость за считанные секунды. Игра началась. И Гермес её проигрывал.

— Скажи это! — взревел Кронос. — Признай свою ошибку и спаси себе жизнь! Признай, что потратил время на тварь, которая с потрохами предала тебя, и я пощажу тебя! Скажи это!

Машина промчалась в каких-то миллиметрах от его головы, рассекая воздух с оглушительным свистом.

Круг первый.

Гермес снова посмотрел на Люцифера: — Почему?

Люцифер качнул головой: — Прости меня.

— Я знаю, что это моя вина, но почему?!

— Прости меня, — повторил тот монотонно.

— Ты правда написал моё имя? Это невозможно. Я не верю.

— Но это так. Я не хочу умирать. — И всё же его голос звучал отстранённо, будто бы эти слова произносил вообще не он.

Круг второй.

Сердце Гермеса готово было разлететься на куски. Звёзды над головой, казалось, глумились над его слепой, обманутой любовью.

— Я не верю, — пробормотал он. — Ты не мог…

— Я написал твоё имя, Гермес, — повторил тот снова. — Но ты можешь изменить исход этой игры. У тебя есть братья, сестра и будущее. У меня — ничего. Дай мне умереть. Приговори меня.

— Нет! — закричал Гермес в безумном порыве ярости.

— Скажи это, сын мой, попроси меня! — перебил их Кронос.

Круг третий.

Гермес не хотел. Он не находил в себе сил сделать это. В самом дальнем уголке его сознания теплилась сумасшедшая уверенность, что отец не позволит ему умереть вот так. Он был убеждён: даже если не остановит сам Гермес, Кронос прервёт эту кровавую игру.

— Это никогда не было любовью, Гермес, — въедливо затянул Люцифер слева от него. — Спасайся. Живи своей жизнью.

Он знал его чуть больше двух месяцев. Неужели он действительно накормил себя иллюзиями и неправильно понял всё то время, что они провели вместе? Неужели он на самом деле совершил фатальную ошибку, доверившись ему? Неужели он оказался тем самым наивным, беспечным идиотом, каким его считал отец?

В глазах Люцифера не читалось ни единой эмоции. В них не осталось ничего знакомого. Ничего из того, что он так успел узнать и полюбить.

Болид зашёл на четвёртый круг.

— Скажи это, Гермес!

— Я никогда тебя не любил.

— Спасайся!

— Пожалуйста, отец, хватит, я прошу тебя!

— Я написал твоё имя без малейших колебаний.

— Скажи это вслух! Ты хочешь пожертвовать собой ради него?! Хочешь бросить братьев и сестру вот так?! Что я скажу Афродите?!

— Сделай это, Гермес.

— Папа… — вырвалось у него на едва слышном выдохе.

Начинался пятый круг. On был на грани смерти.

И его истощённое, измученное тело переключилось в режим выживания. Он сдался.

Он закричал — так, что горло задрало и обожгло адской болью. Он кричал, вымаливая спасение. Он изменил исход этой игры. Окончательно и бесповоротно.

Кронос расхохотался от всей души, смакуя момент.

Люцифер устремил взгляд в небо. Одинокая слеза прочертила его щеку — ровно с той стороны, которая была видна Гермесу.

— Ты не писал моё имя, — снова обвинил он его срывным, еле слышным остатком голоса. Он не хотел сдаваться.

Люцифер ведь сам говорил ему, что не особо держится за жизнь, что смерть его не пугает, потому что терять ему абсолютно нечего.

— Как раз-таки написал.

— Нет, ты не… — Гермес рывком повернулся к отцу: — Спаси его! Спаси Люцифера! Я передумал! Спаси…

Кронос сделал вид, что не слышит. Он и не собирался позволить своему сыну погибнуть. Его намерением с самого начала было уничтожить Люцифера.

— Всё в порядке, — прошептал парень.

Гермес забился в путах, колотясь об асфальт. Он с силой ударился затылком, пока перед глазами всё не поплыло. — Нет, нет, нет, нет…

Люцифер не писал его имя. Кронос солгал.

Люцифер поймал взгляд Гермеса и улыбнулся.

— Знаешь, сегодня я чувствовал себя невероятно смелым.

Рассвет

Был рассвет одного из сентябрьских утр, когда Гермес поднялся на самый высокий уступ скалы, чтобы насладиться тем коротким мгновением, когда солнце только начинает озарять небо перед самым рассветом.

После «игры с вагонеткой» его жизнь изменилась навсегда. Братья и сестра нашли его неподвижно лежащим на земле в состоянии глубочайшего шока. Тело Люцифера к тому моменту уже увезли.

Единственное, что он смог вытолкнуть из себя — и только Афродите, — было: «Я убил Люцифера».

Весь этот месяц Гермес существовал в состоянии глубокого оцепенения. Каждый обрывок воспоминаний обволакивал туман, становившийся с каждым днём всё гуще. Его мозг отчаянно пытался стереть то, что произошло, ведь память о деталях неизбежно свела бы его с ума. Но даже если бы ему удалось забыть всё — абсолютно всё, — чувство вины и всепоглощающего стыда осталось бы с ним до самого последнего дня.

Этим утром на нём не было купальных шорт — в отличие от всех тех раз, когда он приходил на скалы с Люцифером или с семьёй. На нём были пиджак, галстук, строгие брюки и белая рубашка. А в руках он сжимал урну с прахом парня, которого любил.

У Люцифера действительно не оказалось ни родственников, ни друзей: никто не пришёл затребовать его тело, никто не явился на похороны, кроме братьев и сестры Лайвли и стоявшей чуть отдаль в углу Реи.

Люцифер не оставил последней воли, поэтому самым простым решением стала кремация. Часть его останков покоилась в урне, которую Гермес прижимал к груди, а другую он решил сохранить в надёжном месте навсегда.

Гермес смотрел на небо, постепенно окрашивавшееся в нежные тона и освещавшее море, неустанно и лениво накатывавшее на валуны. Воздух был неподвижен.

Парень снял крышку с урны и решительным жестом развеял прах над водой — будто даря Люциферу его самый последний прыжок в море.

Легко смотреть на боль как на тяжесть — как на огромный валун, привязанный к телу и приковывающий тебя к земле. Для Гермеса всё было иначе. Боль, напротив, казалась ему некой бесплотной сущностью, держащей его в невесомости. Она дарила ему чувство лёгкости, словно он превратился в лёгкое дыхание ветра и лишился физической оболочки.

В конце концов, это был их последний совместный прыжок. Их последний рассвет на двоих. Последний крошечный кусочек дня, уготовленный им судьбой.

И потому он поставил пустую урну на камни, разбежался и шагнул в пустоту. Тело вытянулось в струнку — ровно так, как он научился делать до идеала, — ноги направлены вниз. Глаза закрыты. Ему казалось, что он парит целую вечность, пока глухой удар о прохладную воду не вернул его к реальности.

За мгновение он ушёл на глубину.

Он без труда вынырнул на поверхность, перевернулся на спину и слегка развёл руки и ноги, улавливая баланс. И так и остался лежать с лицом, обращённым к небу, наблюдая за неторопливым рождением рассвета и нового дня.

Запах соли смешивался с ароматом Люцифера — той самой клубникой, которой насквозь пропиталась вся его одежда. Люцифер успел подарить ему два флакончика, и с тех пор, как его не стало, Гермес не переставал душиться ими. Утром сразу после пробуждения, ночью перед тем, как залезть под одеяло. Он даже щедро распылил этот парфюм на свои простыни.

Он больше никогда в жизни не воспользуется другими духами. Только этими — чтобы всегда носить кусочек Люцифера с собой. Кусочек своей первой любви.

В какой-то момент он поймал себя на том, что улыбается, а затем и вовсе тихо расхохотался над иронией судьбы. Над тем, что именно в этой смерти он нашёл в себе смелость совершить прыжок с той самой высоты, которой всегда панически боялся.

И именно в эту секунду что-то на небе привлекло его взгляд. Там, в вышине, горела ярчайшая точка — утренняя звезда. Тот самый лик, под которым знают Венеру, когда она появляется перед самым рассветом.

Слеза скатилась по его щеке и затерялась в морских волнах.

— Так ты всё-таки видишь меня, да? — прошептал он, обращаясь к звезде, искренне убеждённый, что Люцифер там, наверху, и смотрит прямо на него. — Я нелепо выгляжу, правда? В воде и в строгом костюме.

Он качался на волнах не меньше часа, шепотом замаливая грехи и прося прощения, которого никто уже не услышит, шепча те самые «люблю», что так и не произнёс вслух, проклиная и кори себя, желая себе никогда больше не знать покоя — ведь он не заслужил даже секунды облегчения.

Когда он наконец решился выплыть на сушу, его уже ждала вся семья. Без исключения.

— Вы давно здесь? — спросил он. — Я и не заметил…

— С того самого момента, как ты прыгнул, — ответил Аполлон — так, словно это было самым очевидным и естественным делом на свете.

Хайдес помог ему подняться на ноги, а сестра-близнец сразу же заключила его в свои объятия.

И пока он рыдал, окружённый любовью своей семьи, он дал себе нерушимое обещание: отныне он навсегда останется в тени. Станет чем-то меньшим, чем просто массовка. Будет стоять за кулисами, лишь наблюдая за чужими историями.

Он больше никогда и ничего не разрушит.

Глава 47. ОТ СТА ДО ЧЕТЫРЁХСОТ МИЛЛИАРДОВ

Не будучи богом войны подобно Аресу, Гермес часто оказывался вовлечён в конфликты смертных. Благодаря своей стремительности и ремеслу вестника он умел оставаться незамеченным. Именно он тайно провёл Приама в вражеский лагерь, чтобы тот мог вымолить у Ахилла тело своего убитого сына.

Гермес

Когда Локи сказал, что должен поделиться со мной секретом о «Пандоре», я сразу заподозрил худшее.

Тимос пришёл за мной и застал нас насквозь мокрыми: мы сидели на полу в душевой и гипнотизировали друг друга взглядами. Локи решил дождаться его — судя по всему, то, что он собрался сообщить, должен был услышать и Тим.

Вытершись и переодевшись, мы поднимаемся на крышу здания: мне жизненно необходим дневной свет и глоток свежего воздуха.

Этим вечером дует пронизывающий ветер, а небо лишь слегка присыпано мелкими звёздами. Отсюда видно, что вокруг нас — только густой лес и зелень, мы далеко от любого населённого пункта.

Локи шагает первым, а Тимос не спускает с него глаз.

— Расслабься, — приказываю я ему. — Он не вооружён, да и, как мы уже выяснили, стрелок из него так себе. Улететь отсюда он не сможет, да и вообще — он сотрудничает.

— Ну и что за секрет? — подгоняет его Тим, как только парень поворачивается так, чтобы считывать наши губы.

Локи начинает набирать текст на клавиатуре приложения, а мы сгораем от нетерпения. Мои ладони потеют, сердце начинает заходиться в бешеном ритме — удары стучат так громко, что отдаются у меня в ушах.

«Уран не знает, что я довольно хорошо читаю по губам. Он, конечно, подозревал, что парочку слов я срубить могу, но никогда особых усилий не прикладывал, чтобы закрывать рот, когда болтал с другими».

Тимос кивает: — Ближе к делу, пожалуйста.

«План был прост: он должен был привезти меня на дорогу неподалёку от тира, где вы меня засекли, потом избить и выбросить на обочине — в качестве наживки».

Электронный робо-голос — единственный звук в этой молчаливой ночи.

«В машине он и один из его псов разговаривали. Сначала я не вникал: бздел по-страшному и готовился к худшему. Потом присмотрелся к губам. Ничего гипер-важного они не выложили, увы, но…»

Локи тяжело вздыхает, его пальцы судорожно дрожат над клавиатурой. Он стирает, пишет, снова стирает и переписывает — и эта пауза сводит меня с ума.

Я видя, что Тимос вот-вот сорвётся, поэтому вытягиваю руку и перекрываю ему путь: — Дай ему время. Это нелегко.

«Уран говорил, что они вот-вот подчистят все концы по «Пандоре» и уберут всех участников. Он перечислял: Кронос, какая-то… Кея? Гея? Гермес. Потом какое-то длинное имя, ещё одно, но его я пропустил. И в самом конце…»

— Что «в самом конце»? — нажимает Тимос.

«Я абсолютно уверен, что он назвал Афродиту. Среди тех, кто был в теме про «Пандору»».

Мир вокруг останавливается. Тим поворачивается ко мне со сдвинутыми бровями и расширенными глазами. Он немым взглядом спрашивает, не ослышался ли он.

— Локи, — начинаю я. — Ты…

Тот кивает. И набирает: «Он перечислял тех, кто так или иначе замешан в «Пандоре». Их было шестеро. Три имени я упустил. Афродиту считал отчётливо».