Я даже не замечаю, как оседаю на пол, пока руки Тима не подхватывают меня под мышками, пытаясь удержать. Я мягко высвобождаюсь и просто валюсь на бетон. Мне нужно сесть.

Когда Локи следует моему примеру и садится прямо напротив меня в паре метров, я на секунду теряюсь.

Он тут же даёт ответ сообщением: «Если ты сидишь, я не могу читать по губам».

— Прости, — выпаливаю я.

«Всё нормально».

Тимос садится рядом со мной. Он нервно ерошит волосы, пропуская их сквозь пальцы. Его глаза блестят от подступающих слёз, но я знаю: он не уронит ни единой капли.

— Локи, ты точно уверены? — давит он.

«Он сказал: «О ней нам, к счастью, мараться не пришлось, хватило того глупого несчастного случая»».

Моё сердце снова останавливается. На этот раз мне кажется, что оно больше не застучит.

Мне хочется обвинить его во лжи. Хочется рявкнуть, что он предатель и мы ему не верим, но оснований для этого нет. Он сотрудничает — во всём. Это мне подтвердили и Тим, и Лав, а уж они-то первыми сомневались в его благих намерениях. Да и какой смысл ему врать о таких вещах?

— Как это возможно? Дейзи знала про «Пандору»? — шепчет Тимос. — Она никогда мне не говорила. У нас не было секретов, Херм. Наоборот, она раньше вас всех узнала, что я работаю на ЦРУ и мы ведём расследование, чтобы упечь Урана. — Он тараторит без остановки. — Она бы мне сказала!

Я киваю.

А потом передумываю. Нет, всё не так, как он говорит.

— Тим, она как раз потому тебе ничего и не сказала: сообразила, что знание о «Пандоре» сделает тебя мишенью на уничтожение в глазах Урана и Кроноса.

Осознание того, насколько точна моя догадка, бьёт по Тимосу словно обухом по голове — он отшатывается, вытаращив глаза.

— Херм… — с трудом выдавливает Тим. — Дейзи всё равно была обречена? Даже без того несчастного случая на крыше?

Слюна встаёт у меня в горле, я захожусь кашлем: — Что?

— Уран, скорее всего, планировал убрать её, потому что она раскопала «Пандору» ещё до того, как Хейвен шагнет в лабиринт. Возможно, он даже отдал приказ Кроносу застать её врасплох, одну, и ликвидировать.

Из моей груди вырывается сдавленный хрип.

Тимос с поразительной естественностью обнимает меня за плечи и притягивает к себе в крепкие братские объятия. Я узнаю это ощущение — точно так же я чувствую себя, когда обнимаю кого-то из своих братьев.

Локи наблюдает за нами, будто чувствуя себя лишним. Я слышу, как он быстро чеканит пальцами по клавишам синтезатора речи.

«Ты всегда винил себя в смерти сестры. Но что, если её судьба была предрешена с той самой секунды, как она узнала про «Пандору»?»

Вот почему он решил мне это сказать. Не то чтобы это реально могло облегчить то чувство вины, которое жрёт меня месяцами, но всё же…

Мой разум начинает судорожно прокручивать жуткие сценарии.

Что, если бы той ночью на крыше всё прошло иначе? Что, если бы пуля в неё не попала? Если бы Афродита не погибла тогда, Уран всё равно прикончил бы её?

Если бы Афродита не умерла там, с нами рядом… Она могла умереть в одиночестве? Урану было бы куда проще добраться до неё, чем до нас с Аресом, которых бережёт ЦРУ.

Да, у нас было бы больше времени вместе, но от одной мысли о том, что она умирает одна, от рук нашего же деда, я сжимаю зубы до хруста и начинаю дрожать всем телом.

Единственная соломинка, за которую я держусь с того самого 7 января — это то, что я держал её на руках, когда она уходила.

— Ты никогда не был виноват в её смерти, Херм. Ни до сегодняшнего дня, ни после, — повторяет Тимос, выпуская меня из объятий. Он отворачивается, пряча слезы, и грубо смахнув их рукой.

Может, он прав. Может, и нет. Но, возможно, мне пора начать допускать мысль о своей невиновности.

— А вот из-за Люцифера — виноват, — шепчу я.

— Чего? — Тимос подаётся ко мне.

— Дай мне набрать кого-то из братьев. Срочно. Пожалуйста.

В последнем сообщении «Пандоры» говорилось, что разгадка кроется в моём прошлом, в моём секрете. Если моя сестра скрывала от нас всё, рискуя жизнью, то я обязан в мельчайших деталях рассказать о том, что произошло с Люцифером три лета назад.

Аполлон отвечает после первого же гудка.

— Херм! — звенит в трубке голос Лиама. — Мы застукали Аполлона и Лав, они зажимались в машине!

— Лиам, сейчас не до шуток. Аполлон на связи?

В трубке воцаряется тишина.

— Я здесь. Ты в порядке? Где ты? Я еду.

Я прошу его собрать всех в уединённом месте и перезвонить мне.

Через несколько минут мы все созваниваемся по видеосвязи, и я вываливаю всё с самого начала, не упуская ни единой мелочи. От той ночи — до самой Авроры. От первой встречи — до последнего прыжка в море. Иногда мне приходится поправлять самого себя в деталях, иногда я не могу вспомнить всё с идеальной точностью.

Бывают моменты, когда я замечаю, как Локи щурится, впившись взглядом в мои губы, и я понимаю, что произнёс какое-то слово нечётко, оставив его за бортом. Тогда я повторяю его и даю себе зарок больше не повторять той же ошибки.

И неважно, если я делаю паузу просто потому, что начинаю реветь как младенец. Никто не роняет ни слова — я лишь чувствую ободряющее поглаживание по спине от Тима.

Я вываливаю всё, что помню. Я из кожи вон лезу, чтобы выудить моменты и диалоги, которые собственными руками запер в самом тёмном углу своего сознания. При этом я чётко отдаю себе отчёт: мне нужно больше времени, чтобы восстановить всё до мельчайших деталей.

Когда я заканчиваю, проходит добрых три четверти часа.

— Херми, — первым подаёт голос Хейдес. — Возвращайся сюда, в Йель, при первой же возможности. Я хочу обнять тебя и сказать прямо в глаза, а не через этот грёбаный телефон, что твоей вины тут нет.

Из меня вырывается смешок, тут же сменяющийся громким всхлипом, и слезы с новой силой застилают глаза. Я рыдаю так усердно, что, кажется, забываю, как дышать.

Тимос подносит микрофон телефона к губам: — Я привезу его вам сразу же, как только он придёт в себя. До связи.

Три года. Три года я пыткой пытаюсь всё забыть. Три года я живу с жрущим изнутри чувством вины. Три года я изо дня в день заставляю себя двигаться дальше, несмотря ни на что. Я никогда не хотел, чтобы боль мешала мне жить, и этого не случится. Но это не значит, что страдания испарились. Это вечная тень, нависшая надо мной и готовая наброситься в самый неожиданный момент.

И потому я забиваю свои дни до отказа и окружение людьми — лишь бы не оставаться наедине с собой; ночами же никакие снотворные не способны отгнать кошмары.

Жизнь продолжается. Но какой ценой? Я плачу её каждый день, даже не задумываясь, насколько она высока. Глотаю, принимаю, плачу.

Я всё ещё пытаюсь утереть слезы и восстановить дыхание, когда замечаю, как носки кед Локи приходят в движение. Он подходит к карнизу крыши и взбирается на него. Его тело замирает там — стоя в идеальном равновесии.

Внезапный жест отвлекает меня ровно настолько, чтобы задаться вопросом: что, чёрт возьми, он вытворяет?

— Только этого нам сейчас не хватало, — ворчит Тимос. — Локи, ты какого хера делаешь?

А Локи смотрит прямо на меня, протягивая руку ладонью вверх. Он манит меня за собой.

— В смысле? — переспрашиваю я.

— Вставай и иди со мной, — способ, каким он выговаривает слово «иди», оставляет желать лучшего: язык заплетается, и он, кажется, сам понимает, что ляпнул криво. — Иди, — повторяет он.

Мне хочется улыбнуться ему и сказать, что не нужно поправляться, что вовсе не обязательно произносить каждое слово безупречно — я и так всё понимаю.

— Тебе нужно вернуть контроль, — продолжат он, медленно и неловко выталкивая звуки. — Вернуть баланс. Как ты делаешь здесь, на высоте.

Тимос явно не в восторге: он опускает голову и прячет лицо в ладонях. — После этого поручения «Пандоры» я подаю в отставку из ЦРУ, — доносится его глухой голос сквозь пальцы. — Куплю себе дом на Гавайях, оставлю Аресу этого кота, от которого шерсть по всему дому, и сменю номер телефона.

Я делаю ему успокаивающий жест и поворачиваюсь к нему спиной. Забираюсь на парапет, ловлю устойчивость стопами и беру пару секунд, чтобы сжиться с размерами.

Высота, на которой я стою, и бездна подо мной.

Ширина, под которую я должен подстроить каждый шаг.

Углы.

Расстояния.

Возможные помехи.

И парень, который пристально за мной наблюдает.

Я делаю шаг. Я иду по всему периметру парапета — достаточно широкого, чтобы ставить стопы рядом друг с другом. Лёгкий ветерок обдувает моё тело, но ничуть не угрожает физическому равновесию. Он не пытается мне помешать — он хочет стать моим спутником.

Он дует прямо в спину, донося до меня аромат Локи.

Шаг за шагом я возвращаю себе контроль. Теперь рулю я. Я не сдаюсь бездне, я господствую над ней. Балансируя между жизнью и смертью — там, где я чувствую себя в наибольшей безопасности. Где боль и облегчение заключают мирный договор и уравновешивают друг друга, не беря верх.

Не знаю, сколько проходит времени, но моё дыхание выравнивается. Ладони всё ещё немного влажные, а глаза жжёт от пролитых слез. Это больно, но это именно та боль, которую я научился контролировать.

Локи стоит в паре шагов от меня.

— Смотри не заносись, — подтруниваю я над ним.

Он абсолютно спокоен, его язык тела говорит сам за себя.

«Я сделал это исключительно для того, чтобы тебе помочь».

Из моих губ вырывается совершенно другой вопрос, никак не связанный с темой разговора: — Почему «Эйч»?

Он одаривает меня вопросительным взглядом.

— Ты назвал меня Эйч. Почему?

Возможно, я схожу с ума, но мне кажется, что его щёки заливает румянец, а янтарные глаза скачут по сторонам, лишь бы не пересекаться с моим лицом.

Я мягко подхватываю его за подбородок, возвращая его взгляд к себе. Он вздыхает.

«Мне не нравится использовать голос для общения», — произносит его синтезатор. — «Но с тобой я заставляю себя. Я убедил себя: если я говорю голосом, ты поверишь мне, ты поймёшь, что я ни за что не стал бы лгать тебе, если прикладываю столько усилий».

Он делает паузу, затягивая её. Взъерошивает каштановые пряди на голове.

«Однако это не значит, что это даётся легко. «Эйч» — это сокращение. Ей проще выговорить, это быстрее и безболезненнее. Главное, я могу лучше её контролировать». — На его лице появляется забавная гримаса. — «На самом деле, я даже не уверен, смогу ли нормально выговорить твоё имя целиком».

— Попробуй.

Он не колеблется: смотрит мне прямо в глаза с решимостью и смачивает языком пухлые губы: — Гермес Илай.

Произнесено не совсем канонично, но… — В твоём исполнении звучит идеально.

Его лицо расплывается в выражении невероятной гордости.

— Называй меня как хочешь, Локи, — подытоживаю я. — Эйч, Гермес, Илай, Мистер Секси, самый красивый парень на свете… Мне без разницы.

Я выбиваю из него беззвучный смех и ненавижу себя за то, что не могу заразиться им. Реальность балансирования на грани, закрученного настоящего и туманного будущего снова обрушивается на меня, сбивая с ног.

Разгребать это дерьмо с «Пандорой» остались только мы с Аресом. Арес ничего не помнит; а у меня может быть разгадка — похороненная среди воспоминаний, которые я годами пытался выжечь из памяти.

Мне просто нужно…

— Не истязай себя, — Локи выдёргивает меня из мыслей прежде, чем они спровоцируют очередной приступ паники. — Отдохни. Хотя бы сегодня ночью, а завтра продолжишь.

Я яростно качаю головой: — Нет, я не могу. Я не могу терять ни секунды. Я проваливаю всё подряд. Передо мной лежит сценарий, а я не могу произнести ни одной реплики. История подходит к концу, а я не способен подарить ей хэппи-энд. Я не…

Локи перестаёт смотреть на меня и переводит взгляд на небо. Мои слова теряют смысл.

— Ну спасибо большое, козёл, — бурчу я.

С максимальной осторожностью он опускается на парапет. Он не слишком широкий, но быстрого анализа мне достаточно, чтобы убедиться: он не свалится вниз, его тело зафиксировано надёжно.

Я вздыхаю, проклиная себя на всех языках мира, и усаживаюсь рядом с ним.

— Как приятно видеть, что вы напрочь забыли о моём существовании и о том, что я тут жду ваших милостей, — раздаётся сзади голос Тимоса. Он шагает взад-вперёд, судорожно листая что-то в телефоне.

Я возвращаюсь к Локи ровно в тот момент, когда он заканчивает набивать текст.

«Когда я был маленьким, мама говорила мне, что облака на небо помещают ангелы. Они сами выбирали, где и сколько их повесить. И если ты видел, что они двигаются, это значило, что ангелы спорят и не могут прийти к согласию». — Его глаза блуждают по небесному своду. — «Они никогда не появлялись случайно, это всегда был результат продуманных решений и споров. Она говорила, что мы подчиняемся тому же правилу. Нас приводят в этот мир в конкретном месте, в конкретное время — по причине, которая находится за пределами нашей воли и понимания».

Когда он поворачивается ко мне, у меня не находится слов. Он замечает это и едва заметно улыбается.

— Кто бы ни поставил меня сюда как последнюю надежду выйти на «Пандору», он жестоко просчитался.

— Или же он прекрасно знал, что делает, — парирует он. — И ты находишься ровно там, где и должен быть.

Это, пожалуй, первый раз, когда его голос вырывается без видимого труда, уверенно и ровно. Он чеканит слова с поразительной чёткостью и с той самой решимостью, что ослепительно отсвечивает в его глазах, прикованных к моим.

— Ты всё ещё веришь, что облака на небо развешивают ангелы?

Он печально кривит губы: — Нет. Но иногда я смотрю на них и напоминаю себе: в какой бы точке жизни я ни оказался, я должен смириться и принять это. Единственное, что мне остаётся — это реагировать. — Он делает глубокий вдох. — Жизнь — это то, что с нами происходит, но то, что случается — результат нашего собственного выбора.

Я киваю, взвешивая его слова. А затем обращаю взгляд к небу. Среди звёзд, усеявших тёмный бархатный покров, затерялось и несколько облаков. Они совсем небольшие, пышные, поддёрнутые едва уловимой серой дымкой. Развешанные прямо над нами, в этом забытом Богом месте — и явно не просто так.