Он поворачивает голову ко мне, по-прежнему полулежа на сиденье с видом абсолютной капитуляции перед этой сумасшедшей семейкой, и едва слышно шепчет: — В следующий раз всё будет гораздо лучше, и эти психи нам ничего не сорвут.

— «В следующий раз»? — с улыбкой переспрашиваю я.

Он легко ведет плечом: — У нас ведь впереди еще куча минут, которые можно украсть из того «всего времени мира», что я тебе пообещал, разве нет?

Я улыбаюсь так широко, что у меня начинают поднывать мышцы лица.

— Давай сделаем это нашей традицией, — развивает он мысль. — После каждой тренировки на полигоне будем парковаться здесь, у Йеля, и задавать друг другу любые дурацкие вопросы, какие только придут в голову.

Я притворно кривлю губы в разочарованной гримасе: — А, то есть ты хочешь просто поболтать о своих любимых цветах? А я-то, наивная, надеялась на порцию адреналинового секса в тачке.

Аполлон резко кашляет, явно не ожидая от меня такой лобовой атаки. По-хорошему, мне бы стоило поумерить свою прямолинейность — хотя бы ради того, чтобы каждый раз не ловить этот глупый укол смущения. Но в то же время я чувствую: видя, как сильно я его хочу, он шаг за шагом возвращает себе ту уверенность, которую у него годами выбивали из-под ног.

Внезапная вспышка телефонной камеры заставляет нас обоих синхронно обернуться назад, прерывая мои мысли. Дионис только что бесцеремонно щелкнул нас с самым каменным и безразличным выражением лица, какое только возможно для человеческого существа. После чего невозмутимо разворачивает экран к Лиаму и Хейвен. — Нормально получилось, или переснять?

Эти двое внимательно вглядываются в дисплей. — Ой, идеально! Даже руки видно, как они переплелись. Какая прелесть! — восторженно пищит Хейвен.

Лиам переводит взгляд на нас с Аполлоном и, заметив наши вытянувшиеся лица, виновато улыбается, снисходительно поясняя: — Это фотоотчет для Ареса. Иначе этот баран в жизни не поверит, что его Джаред умудрился кого-то подцепить.

Я с силой прикусываю изнутри щеку, чтобы не прыснуть от смеха. Аполлон лишь обреченно качает головой.

— Кстати, о птичках… — прерывает семейные сплетни Хайдес. Его брови сурово сдвигаются к переносице. — А где Герми?

— Всё еще на полигоне, — поясняю я. — Остался там вместе с Таем, трясет информацию из Локи.

Лиам выдает максимально фальшивый, наигранный кашель, даже не пытаясь сделать его похожим на настоящий: — Что-то мне подсказывает, что он трясет из него далеко не только информацию…

На этот прозрачный намек вся задняя палуба отзывается единодушным одобрением. Хейвен, Поси и Афина синхронно кивают головами. И только Дионис никак не реагирует — любовные интриги родственников волнуют его меньше всего на свете.

— Он в безопасности? — спрашивает Хайдес, прошивая меня ледяным, пронзительным взглядом.

— Абсолютно. Я бы никогда не уехала оттуда, если бы не была уверена в этом на все сто.

Он взвешивает мои слова, после чего дарит мне слабую полуулыбку. Ему еще только предстоит научиться доверять мне до конца, но это нормально. В конце концов, он просто хочет защитить своего брата, потому что знает, сколько тот настрадался. А я готова доказать им всем, что пришла сюда не только ради своей работы в ЦРУ, но и для того, чтобы заслужить их доверие и их привязанность.

Я провела с этой семьей уже пять месяцев, и солгала бы, сказав, что мне не было с ними весело — какими бы тяжелыми ни выдались эти времена. Какая-то часть меня отчаянно не хочет говорить им «прощай». Я хочу остаться и сделать всё, чтобы к финалу мы пришли в том же составе, в каком и начинали. В полном составе.

Никто никогда меня об этом не спрашивает, но я ведь тоже оплакивала Дэйзи. Мне довелось узнать её тем самым летом, когда они с моим братом влюбились друг в друга. Она частенько навещала нас в городе. Болтала с мамой, резалась в карты с папой, гуляла по местам, где Тайм вырос, и проводила долгие вечера за разговорами со мной.

Я любила её, и я её потеряла. А теперь я начинаю любить её братьев и сестер. И я не хочу потерять еще и их.

Какое-то время мы все так и сидим в машине, зажатые в тесноте. Хайдес втискивается на место Афины и усаживает её к себе на колени, несмотря на все бурные протесты сестры. Мы болтаем о всяких пустяках, и Лиам даже набирается наглости подколоть Аполлона, который, верный себе, просто игнорирует выпад и не поддается на провокации.

Чуть позже девяти вечера подтягиваются Зевс и Гера с пакетами фастфуда на вынос.

Лиам, недолго думая, набрасывается на гамбургер и картошку фри одновременно, запихивая всё это в рот.

Афина умыкает у него одну картофелину и запускает её парню прямо в лицо: — Ты отвратителен, ешь нормально!

— А ты как всегда прекрасна, — невнятно бубнит он с набитым ртом.

И Хейвен, и Афина прыскают со смеху.

Как рассказывал мне Гермес, Лиам больше года сох по Афине. Эта влюбленность была трагически разбита вдребезги, когда он внезапно для себя выяснил, что она лесбиянка. Новость, которую в Йеле знали абсолютно все, кроме него, как оказалось.

— Чизбургер на подлете! — громогласно объявляет Зевс.

Завернутый в шуршащую бумагу бургер влетает в салон и приземляется прямо на колени Дионису, который брезгливо перекладывает его Поси.

— Наш сиятельный господин слишком изыскан, чтобы опускаться до гамбургеров, — ехидничает Хейвен.

Нис равнодушно жмет плечами: — У Америки серьезные проблемы с фастфудом и мусорной едой. А вы их только поощряете.

— Сказал человек с алкогольной зависимостью, — фыркает Хайдес.

Похоже, тема задевает Ниса за живое, потому что он резко вскидывает указательный палец, принимая оскорбленный вид: — Вино — это, по сути, концентрированный виноградный сок. А фрукты полезны для здоровья.

В салоне снова гремит хохот, и я смеюсь вместе со всеми. Замечаю это, когда случайно сталкиваюсь взглядом с Аполлоном. Он молча наблюдает за мной, пока я искренне наслаждаюсь компанией его сумасшедшей семейки.

Кажется, это самый обычный вечер. Или даже вечер гораздо лучше остальных. Один из тех редких моментов нормальной жизни, которые семье Лайвли выпадают не так уж часто. Вечер, когда по салону дорогущего внедорожника ЦРУ летает картошка фри, а все наперебой травят шутки и хохочут так, будто ничего забавнее в жизни не слышали.

Это кажется лучшим вечером за последнее время.

Или казалось — до тех пор, пока всё не оборвалось. Ведь, как и всегда, нормальность у нас отнимают без предупреждения.

Глава 46. СЕГОДНЯ Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ НЕВЕРОЯТНО СМЕЛЫМ

Eosforo, по-гречески Eōsphoros, «несущий зарю» — персонификация утренней звезды, то есть планеты Венера, видимой перед рассветом. На латынь переводится как Люцифер с тем же значением, до того как имя обрело христианскую коннотацию. Сын Авроры (Эос) и, по некоторым источникам, титана Астрея, он — второстепенное божество, но наделённое большим символическим значением: сияющая красота, предвестие дня, порог между ночью и светом.

Олимп, июнь 2021

Говорят, первая любовь не забывается никогда. Забывают, правда, уточнить: так происходит, только когда она причиняет боль. Только когда она заканчивается и разрывает тебя напополам.

Впрочем, лучше всего мы помним именно болезненные моменты.

И потому мы делаем снимки, надеясь навсегда увековечить счастливые мгновения жизни, ведь мы боимся забыть, что действительно проживали их.

Несчастным же секундам память не нужна. Они вжигаются в разум и цепляются за него изо всех сил.

Это история первой любви, но расскажет вам её не Гермес. Его счастливые воспоминания отравлены и искажены.

НОЧЬ

— Так, я уже второй раз за сутки вижу тебя в кепке. Почему?

Это были первые слова, с которыми Имерос, бармен из игрового зала Афродиты, обратился к Гермесу, смерив его критическим взглядом.

Тот неловко поправил на голове лиловую панаму-bucket. — Не суй нос не в своё дело.

Когда бармен потянулся, чтобы сдёрнуть её, Гермес резко отшатнулся.

Правда заключалась в том, что он проиграл пари Хайдесу. Пари, в победе которого был уверен на сто процентов. Наказанием было бриться налысо, и Гермес уже предвкушал, как посмотрит на Хайдеса без его шевелюры, которую тот любил больше собственной жизни.

В итоге лишаться своих роскошных пышных белокурых кудрей пришлось самому Гермесу, и, вместо того чтобы показываться людям в таком виде, он разгуливал в нелепом головном уборе.

Впрочем, Гермес Лайвли не смог бы стать уродом ни при каких обстоятельствах.

Ангельские черты лица, аккуратный изящный носик и глаза — синие, как самое чистое небо. Зато характер — чистого воды чертёнок-искуситель. Именно этот дихотомический контраст между внешностью и нутром пленил людей больше всего. Иммунитета не было ни у кого.

— Всё ещё в шляпе?

Гермес повернулся и встретился с любопытствующим взглядом своей сестры-близнеца. Её длинные светлые волосы спадали локонами на плечи, облегаемые коротким красным платьем с блестками.

Он схватил её за руку и крутанул вокруг своей оси. — Ты великолепна, очаровательна, божественный сон, самая красивая женщина на всей Земле.

Она рассмеялась, заливаясь румянцем: — Прекрати.

— Ладно, только не заносись: ты просто похожа на меня. Вот почему ты так хороша, — добавил он.

Афродита запустила руку в вырез рубашки Гермеса, расстёгнутой до середины груди, и коварно ужалила его за сосок. Он отскочил, как ужаленный.

— Ну же, утешайся мыслью, что ты умнее меня! — крикнул он ей, подпрыгивая на месте.

Привыкший к этой парочке Имерос наблюдал за сценой с улыбкой, не прерывая приготовления коктейлей.

Каждый вечер всё проходило по одному сценарию: Гермес отрабатывал смену в The Lust, а затем летел в заведение сестры. Ему больше нравились здешняя атмосфера и музыка, да и держать Афри под присмотром было приятно. Обычно он опрокидывал пару напитков и шёл зажигать на танцпол.

Вот и этой ночью он растворился в раскалённой, пульсирующей массе тел, двигаясь в такт под гипнотическими вспышками света. Белая шелковая рубашка нараспашку, капли пота на белoм, глянцевом прессе, а панама начинает жутко мешать.

Не задумываясь, Гермес сорвал её и бросил прямо на пол.

Алкоголь ударил в голову, подцепил нужные струны и подарил то самое чувство, которое он так любил: ощущение невесомости. Словно он парит над землей.

Однако пару бокалов не смогли притупить его чувства. Он мгновенно ощутил движение воздуха за спиной и горячее тело, прижавшееся вплотную к его ягодицам и спине. Чужие незнакомые ладони скользнули на бёдра, пробираясь под ткань рубашки, к влажной от пота коже.

Даже сквозь толпу до него донёсся густой, яркий аромат… клубники.

Кем бы ни был этот парень, он чётко знал, как двигаться и как к нему прикасаться.

Гермес чувствовал это каждый раз, когда их кожа соприкасалась: разряд, отдающийся эхом в самых костях, электричество между их телами, которое заводило, интриговало и выжигало последние остатки здравомыслия.

На этом танцполе больше не существовало никого.

Перестала существовать даже музыка.

Губы незнакомца скользнули от ключицы по шее к самому уху Гермеса, чуть задев мочку, а затем разомкнулись, выдыхая: — Эй, Десятка. Не хочешь сыграть в одну игру?

У него был безупречный, чертовски сочный британский акцент, и каждое произнесённое слово отзывалось на коже острым, дразнящим царапаньем.

— «В игру»? — переспросил Герм. — С чего ты взял, что можешь просто подойти к Лайвли и предложить ему игру по собственной инициативе?

Незнакомец тихо усмехнулся: — Знаешь, сегодня я чувствую себя невероятно смелым.

Музыка гремела из колонок по всему залу, и людям на танцполе не было до них никакого дела. Прежде чем ответить, Гермес поднял руку и вслепую повёл ею назад, пока не нащупал его голову. Запустив пальцы в волосы парня, он притянул его ближе к себе.

— Было бы вежливо для начала хотя бы назвать своё имя.

Когда Гермес попытался повернуться, чтобы разглядеть его лицо, парень быстро перехватил одну руку с его талии и обвил его горло, фиксируя на месте и не давая оглянуться.

— Подглядывать нельзя, — промурлыкал он. — Это часть игры.

Стоит ли говорить, что к этому моменту Гермес уже окончательно потерял голову. Он был готов играть.

— Когда я работаю здесь, в зале Афродиты, меня зовут Эосфор.

— «Несущий зарю», — перевёл Гермес на автомате, заворожённый.

Это была мифологическая фигура, связываемая с «утренней звездой» — той самой планетой Венера, что появляется в первых лучах рассвета. Его общеизвестный аналог — Люцифер.

— Но моё имя при крещении… — продолжил тот, не прекращая двигаться в такт. — Люцифер. Lucifer, что на латыни означает «несущий свет».

— И в какую же игру ты хочешь со мной сыграть, Люцифер? — спросил Гермес, распаляясь всё сильнее.

Незнакомец завязал ему глаза повязкой, и его мир рухнул в непроглядную тьму.

— Не бойся, — успокоил он его. — Я не причиню тебе вреда.

— Я и не боюсь, — искренне возразил Гермес. — Вообще-то, мне начинает безумно нравиться.

Он не мог видеть его, не мог даже чувствовать выражений его лица, но был уверен: тот улыбается.

— Ты ведь всегда выигрываешь в игры, которые устраиваешь в своём зале, верна ли информация?

— Верна.

— А пробовал когда-нибудь играть с закрытыми глазами?

— Нет, это же чистое самоубийство. — Гермес вздохнул. Ему потребовалось меньше пяти секунд, чтобы принять решение. — Что ж, похоже, сегодня ночью самое время попробовать.

Люцифер держал одну руку на бедре Гермеса, а второй подхватил его противоположное запястье, потянув вперёд. Они пошли сквозь массу танцующих тел, уходя с танцпола прочь, пока не вышли на свежий, душный и влажный ночной воздух.

В то время как большинство игр его братьев проходило внутри заведения, в закрытых двориках или внутренних помещениях здания, испытания Гермеса разворачивались на крыше.