— Кормят от пуза.

— Что?

— Хорошо, говорю, кормят. Творожок дают, в нем кальций.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Не ври мне!

— Правда, нормально. Как новенький.

— Ты где?

— Не знаю. В госпитале, наверное.

— В каком? Адрес?! Я приеду.

— Не знаю, честно.

— Включи геолокацию на смартфоне.

— Включил. Она мне дули крутит.

— Почему?

— Не знаю.

— Да что же ты ничего не знаешь!

— Не знаю. Так вышло.

— Я к тебе только сейчас дозвонилась. Который день набираю: абонент вне доступа…

Тут Надежду и прорвало.

Положив смартфон на тумбочку, Орфей слушал длинный, не требующий ответных реплик монолог. Ты упал, кричала Надежда. Ты тяжелый, я не смогла тебя поднять, перенести в спальню. Вызвала скорую, они не хотели ехать, я на них наорала, они спрашивали, что с тобой, кто я тебе, я сказала, жена, иначе они вообще трубку бы бросили. Выехали, я жду, их нет, долго ехали, час или больше, сделали тебе укол, что-то поддерживающее, забирать не хотели, состояние не критическое, в больницах нет мест, лежат в коридорах, много раненых; я с ними ругалась, они не хотели, говорили, некуда брать, тут врачу позвонили, он белый стал, как простыня, слушал, кивал, сразу все нашлось; велел, чтобы тебя грузили в машину, я хотела с ними поехать, не взяли, куда увезли, не сказали, обещали перезвонить, записали мой номер, не позвонили, я звонила в скорую, спрашивала, они ничего не объясняют, сказали, вы ему не жена, мы проверили, вы ему не родственница, я тут с ума схожу, на стенку лезу, куда бежать, что делать…

— Да, — сказал Орфей. — Ага.

Надо было что-нибудь сказать. Обозначить присутствие.

Проверил входящие вызовы: пусто. Пропущенных звонков от Надежды не было. Интересно девки пляшут, оценил Орфей. Насчет геолокации он соврал. Местоположение обозначалось: север Полтавской области, без конкретного населенного пункта. Прогноз погоды выдавал то Стаси, то Трояны, что ничего Орфею не говорило, то вообще Диканьку, что попахивало гоголевской чертовщиной.

Два часа на машине от Харькова.

Думать о том, кому и зачем взбрело в голову везти бесчувственного Орфея за кудыкины горы, не хотелось. Еще меньше хотелось говорить Надежде про Полтавскую область. Сорвется с места, начнет искать, все нервы истреплет…

— У меня обход, — соврал он во второй раз. — Я тебе потом перезвоню.

И дал отбой.

В памяти тоже ничего не сохранилось. Он пришел в себя часа два назад, долго лежал, глядя в потолок, и последнее, что мог вспомнить — прихожую квартиры, которая вдруг пошла колесом, словно цирковая акробатка. Календарь на смартфоне утверждал, что с момента обморока прошло три дня, даже три с хвостиком, считая сегодняшнее утро. Как ножницами отрезало. От всего, что, вероятно, происходило в это время, остались лишь две строки, слабо тлеющие на фоне пугающего беспамятства: «Наклонись, луна, над горбатым Стиксом, над безумием черной воды…»

Что это могло значить, Орфей не знал. С ним такое бывало. «Каштаны проржавели от жары…» — это тоже поначалу ничего особенного не значило, пока не стало обрастать новыми словами, как ветки — новой зеленью.

Ладно, проехали. Позже разберемся.

Что у нас тут?

Комната меньше всего походила на больничную палату. Две койки, одна свободная, застеленная клетчатым покрывалом. Кого-то подселят, сказал здравый смысл. Ага, жди, возразило чутье. Никого к тебе не подселят, понял? Будешь один куковать в четырех стенах. Стены шершавые, как наждак: декоративная штукатурка. Окно напротив кровати. На подоконнике кактус в горшке. Пузатый, колючий, наглый. За окном — живая изгородь. За ней газон, дорожка, турники и «рукоход»; еще дальше — молодая березовая роща.

Камера наблюдения. Вон, под потолком.

Мигает красным глазом.

Он сказал Надежде, что его кормят творожком. С чего взял? Что-то брезжило: улыбчивая медсестра, кормит с ложечки, как маленького. Да, творог. Нежирный. И капелька джема. Малинового? Возможно. И полстакана кефира. Нет, стакан, это он выпил половину, больше не захотел.

Мелькнуло, исчезло.

Спортивный костюм. Новенький темно-синий «Адидас» с белым трилистником. Кто переодел его в этот чужой «Адидас»? Врач, вспомнил Орфей. Просил поднять руки. Обе руки одновременно. Просил высунуть язык. Еще что-то просил. Я поднял, высунул. Врач сказал: похоже, не инсульт. Нет, это был врач со «скорой». Это было еще дома.

Помню? Ну, вспоминаю.

Обрывки, мелочи.

Орфей встал. Ноги держали. Сел обратно, обул тапочки, стоявшие рядком на полу; снова встал. Где трость? Вот, у кровати. На тумбочке лежали кошелек, ключи от квартиры, пачка сигарет и зажигалка. Это что? Стенной шкаф. На плечиках — Орфеева одежда, в которой его забрали. Выстиранная и выглаженная. Переодеться?

Зачем? Лишняя трата времени.

Он был уверен, что дверь палаты заперта, и ошибся: дверь открылась легко, без скрипа.

Коридор пустовал.

Он шел вдоль длинного ряда окон: людей снаружи видно не было, машин тоже. Это настораживало. В госпитале, особенно в военное время, такого не могло быть по определению. Первого человека Орфей увидел, выйдя на крыльцо. Тот стоял внизу, у скамейки, выкрашенной в игривый желтый цвет.

Курил.

— Доброе утро, — сказал человек. — Как самочувствие?

— Нормально. Доброе утро.

— Вот и славно. Позвольте представиться: Реаниматор.

— Вы врач, — понял Орфей. — Вы здесь работаете.

— Я врач, — согласился его собеседник. — Нет, я здесь не работаю. Я в принципе врач, по профессии. А здесь я на тех же птичьих правах, что и вы.

Кругленький. Крепенький. Налитой. Не человек, спелое яблочко.

— Позывной, — догадался Орфей.

— Что-то в этом роде, — Реаниматор улыбнулся. — А вас как звать-величать?

— Орфей.

— Орфей? Значит, где-то есть и Эвридика?

Похоже, Орфей изменился в лице, потому что Реаниматор спохватился:

— Извините, пожалуйста. У меня не язык, а помело, могу сболтнуть лишнего. Если я как-то задел вас, прошу прощения.

— Нормально, — отмахнулся Орфей. — Сигаретой угостите? Я свои в палате забыл. Не хочу возвращаться, у меня нога после ранения…

«Дай сигарету,» — вспомнил он просьбу мертвой Эвридики. И вздрогнул, как от сквозняка. «Наклонись, луна, над горбатым Стиксом, над безумием черной воды. Заходи весна, на часок проститься, — тяжело умирать молодым…»

— Значит, вы Орфей, — сказал Реаниматор, когда Орфей прикурил. — Вы Орфей, я Реаниматор. А вот он — Нопэрапон.

И указал на окно второго этажа.

— Кто? — удивился Орфей.

В окне был виден парень, кажется, ровесник Орфея, одетый в точно такой же синий спортивный костюм, как и Орфей с Реаниматором. Окно бликовало, внешность парня разглядеть не удавалось.

— Нопэрапон.

— Это кто? Или что?

Слово было незнакомым.

— Позывной, — Реаниматор засмеялся. — Мы тут все с позывными. В мирное время это называлось прозвищами. Меня со школы Реаниматором дразнят. Был такой фильм по рассказу Лавкрафта, ужасы всякие. Вы не в курсе, что значит «нопэрапон»? Я вам расскажу.

— Если можно, позже, — вежливо отказался Орфей. — Я недавно пришел в себя. Котелок плохо варит, понимаете? Контузия была, и вообще…

— И вообще, — со странной интонацией повторил Реаниматор. — А что у вас за «вообще», если не секрет?

— Я вижу свою мертвую жену.

Не хотел, и в мыслях не держал, а взял и брякнул.

— Нормальная тема, — кивнул Реаниматор.

Удивления в его голосе не было ни на грош. Казалось, двое мужчин обсуждают прогноз погоды или футбольный матч.

— Нормальная тема, — повторил он. — А я мертвых воскрешаю.

— Всех?

— Нет, не всех. Некоторых.

И не просите, услышал Орфей.

— А вот он, — Реаниматор указал на парня, маячившего в окне, — лицо потерял.

— Метафора? — предположил Орфей.

— Нет, в прямом смысле. Он вам сам расскажет, если захочет.

Окно на втором этаже открылось.

— Эй! — крикнул Нопэрапон. — Поднимайтесь, нас ждут!

Лицо у парня было на месте. Лицо как лицо, ничего особенного. Как пишут в полицейской сводке, без особых примет.

— Где? — крикнул в ответ Реаниматор.

— В актовом зале.

Актовый зал, оценил Орфей. Нет, это точно не госпиталь.

— Это санаторий, — Реаниматор, похоже, читал мысли. — «Ёлочка», «Яблонька» или что-то в этом роде. Для детей с органическим поражением нервной системы. В актовом зале раньше утренники проводили, концерты всякие. Сейчас санаторий пустует. «Срубили нашу елочку под самый корешок…» Все население: мы втроем и персонал. Рай, правда?

Он причмокнул:

— И кормят превосходно. Я тут уже с неделю, мог оценить.

Рай, подумал Орфей. Я спустился в рай.

— Творожок дают? — машинально спросил он.

— Дают, — заверил его Реаниматор. — Со сметаной.

— Мне давали с джемом.

— С каким?

— С малиновым.

— Правда? — Реаниматор живо заинтересовался услышанным. — Скажу, чтобы мне тоже с джемом. И со сметаной.

Два окурка упали в урну.

* * *

— В зале — аншлаг и бурные овации!

Реаниматор с энтузиазмом захлопал в ладоши. Его никто не поддержал. В актовом зале на полторы сотни мест — в таких Орфей играл отчетные концерты в младших классах музыкальной школы — их было трое. Четверо, если считать человека в военной форме без знаков различия, который поднялся на пошарпанную сцену.

— Добрый день. Я рад приветствовать вас в контактном центре Специального отдела при…

Правильная речь. Звучный голос. Смуглая кожа, волосы черные, как смоль. Глаза навыкате, нос с горбинкой. Орфей даже отдаленно не представлял, кто бы это мог быть.

— Впрочем, не важно. Контактного центра будет достаточно.

Реаниматор привстал:

— Как прикажете вас величать?

В пальцах горбоносого возникла дорогая авторучка. Он ловко повертел ее, словно фокусник, отвлекающий внимание публики, прежде чем ответить:

— Зовите меня Динеш.

— Отличный позывной! — восхитился Реаниматор. — Главное, понятный.

— Это имя.

— Непорядок! У нас позывные, а у вас имя? Это дискриминация!

Динеш улыбнулся одними уголками губ:

— Мне можно.

— Тогда давайте и отчество!

— Это лишнее.

— Ну уж нет! Раз вам можно больше, чем нам, значит, вы тут — начальство! А начальство положено звать по имени-отчеству.

Нервничает, отметил Орфей. Вот и паясничает.

— Вам будет сложно выговорить.

— Мне?!

— Хорошо, если вы настаиваете: Динеш Раджнѐшевич.

— Ха! Динеш Ражд… Динешраджж…

Реаниматор картинно поднял руки:

— Сдаюсь! Ваша взяла. Ну не поляк я, не поляк! Был бы пшек — тогда без проблем: Раджнешѐвич! А так…

— Я могу продолжить?

Реаниматора как холодной водой облили. Зажав рот обеими руками, он рьяно закивал. Умеет, оценил Орфей горбоносого. Не пальцем деланный.

— Тогда перейдем к сути нашего собрания. Для начала совершим экскурс в историю возникновения жизни. Прошу вас…

Динеш поднял руку над головой. В зале погас свет, послышался стрекот древнего кинопроектора. Экран за спиной Динеша осветился, покрылся зелеными кляксами.

— Феллини! — тоном знатока объявил Реаниматор.

— Согласно базовой научной теории, — Динеш шагнул в сторону, чтобы не перекрывать экран, — прото-жизнь на Земле зародилась в древнем океане. Сотни миллионов лет в нем протекали сложные химические процессы, в результате которых возникли сначала простейшие, а затем все более сложные органические соединения…

За кого нас держат, вяло удивился Орфей. Мы это в школе учили.

— …под воздействием солнечной радиации, геотермального тепла и ряда других факторов прото-жизнь в виде так называемых коацерватных капель усложнялась и мутировала в одноклеточные организмы…

Аминокислоты. Белкѝ. ДНК и РНК. Энергетика клетки… АТФ, креатинфосфат и гликоген… Слова падали, будто камни в пруд, шли на дно. Кляксы двигались. От них рябило в глазах, как при взгляде в детский калейдоскоп.

Сейчас усну, испугался Орфей.

— …хлорофилл… выделение в атмосферу свободного кислорода… разделение на растительный и животный мир… появление многоклеточных организмов…

На экране разворачивалась эволюция. Когда потомки кистеперых рыб полезли на сушу, экран погас.

— Лекция профессора Динеша! — восхитился Реаниматор.

— Я не профессор.

— Это мем. «Лекция профессора Петрова». Не обращайте внимания. Скажите лучше, зачем вы показали нам этот занимательный экскурс?

— Это наглядная аналогия.

— Аналогия чего?

Нопэрапон впервые нарушил молчание. На миг Орфею почудилось, что на месте парня сидит пышная блондинка в лиловой кофточке. Орфей моргнул: ерунда, парень как парень.

— Немного терпения, — Динеш снова взмахнул рукой. — Вторую часть, пожалуйста.

* * *

— …Историю первых автоматонов и программируемых счетных машин с паровым приводом, вроде аналитической разностной машины Бэббиджа, мы пропустим. В нашем случае это даже не аналог возникновения простейшей органики в древнем океане. Это лишь нащупывание базовых принципов ее создания, когда никакого океана еще не было в природе.

На экране сменяли друг друга рисунки и фотографии антикварных механических конструкций. Одни в свое время попадались Орфею в интернете; другие он видел впервые.

— Долгое время считалось, что первым прототипом современных компьютеров стал американский Марк I, построенный в 1944-м году, и сразу вслед за ним — ENIAC в 1945-м. Когда рассекретили архивы, выяснилось…

Орфей слушал. Ну, старался. Так, немецкий инженер Конрад Цузе. Презентация Z1 на аналоговых реле в 1938-м году. Z3 на телефонных реле в 41-м. Произвел фурор…

Фурор. Позор. Прокурор.

Не спи, дурень!

— Аналог нижнего архея в истории Земли — создание базовых условий и предпосылок для возникновения цифрового океана.

Зрителям показали застекленные шкафы-стеллажи с рядами бесчисленных реле — и устройство ввода с блестящими латунными штырьками и телеграфным ключом.

— …развивалась элементная база: реле, электронные лампы, транзисторы, интегральные схемы, микропроцессоры. Менялись носители информации: перфокарты, перфоленты, магнитные ленты и диски, хард-драйвы, оптические диски, флеш-память…

Мелькали машинные залы. Вдоль стен громоздились шкафы с электронным оборудованием, над устройствами ввода склонялись люди в белых халатах. Краем глаза Орфей уловил движение в зале. Нопэрапон сидел не шелохнувшись, но по его лицу бежали зыбкие отсветы — череда масок, сменяющих друг друга.

Орфея замутило. Вспомнилось: «А вот он лицо потерял».

Нопэрапон вжал голову в плечи, словно чужой взгляд хлестнул его, как плетью, и торопливо достал что-то из кармана. Фотографию? Кажется, да. Забыв о фильме, Нопэрапон сосредоточился на изображении. Секунда, другая, третья — мельканье масок замедлилось, остановилось, исчезло.

Нопэрапон спрятал фото в карман.

— …параллельно с элементной базой развивалось программное обеспечение. Но переломной датой следует считать 29-е октября 1969-го года. В этот день были отправлены первые сообщения через ARPANET: из лаборатории вычислительной техники в Калифорнийском университете — в Стэнфордский исследовательский институт. Это событие положило начало объединению компьютеров всего мира в глобальную сеть. Тонкий ручеек со временем разлился в цифровой океан, где в итоге зародилась цифровая жизнь.

— Зародилась? — удивился Нопэрапон. — Вы хотели сказать, была создана?

— Я сказал именно то, что хотел сказать.

Документальные кадры сменила анимация: земной шар, вращающийся в космосе. На его поверхности загорались огоньки, умножались, расползались по континентам. Возникли выноски с пояснениями: названия вычислительных центров, компьютерных лабораторий, крупнейших интернет-хабов и провайдеров. Их связали линии воздушных, подземных и подводных кабелей. Всплыл рой мошкары — спутники. Эфирные линии связи соединили их с наземными центрами: Всемирная Паутина обрела третье измерение, опутала планету. Отдельные нити уже было не разглядеть: всю Землю окутало светящееся облако соединений.

Цифровой океан, подумал Орфей. Аналог колыбели белковой жизни?

— …пока все процессы были замкнуты в отдельных компьютерах, развитие цифровой «прото-жизни» было невозможно: слишком мало степеней свободы, объемов памяти и вычислительных мощностей. Жесткая структура, человеческий контроль, регулярное удаление ненужной информации. Но глобализация все изменила! Многомерные пространства, миллиарды соединений, облачные хранилища информации, сетевой кэш, из которого ничего не исчезает бесследно…

Зеленоватые глубины пронизали искры электрических разрядов. Они множились, ветвились, подобно грозовым молниям. В местах пересечений вспыхивали маленькие солнца; остывая, они превращались в сгустки слизи, состоящей из нулей и единиц. Сгустки подозрительно смахивали на коацерватные капли в древнем океане.

— Визуализация, разумеется, условна. Здесь мы вступаем в область гипотез, частично подтвержденных фактами, что позволяет говорить о теории зарождения и развития цифровой жизни. Подчеркиваю: не созданной людьми, а зародившейся самопроизвольно, как белковая жизнь зародилась в древних океанах Земли. Сами того не подозревая, мы лишь создали для этого необходимые условия…

— Цифровая жизнь? — Реаниматор внезапно стал серьезным, хищным, напористым. — Возникшая сама по себе? Вне деятельности человека? Независимо от нее?!

Бритва, подумал Орфей. Опасная бритва. Таким он видел сейчас весельчака Реаниматора.

— Да, — кивнул Динеш.

Бритва не произвела на него впечатления.

— Мы лишь создали условия? И все? Вы понимаете, что говорите?!

— Да, понимаю. И хочу, чтобы вы все тоже это поняли. Повторяю: мы создали условия. Цифровой океан с достаточным количеством степеней свободы и хаоса, наполненный своего рода аминокислотами, белка̀ми и всем остальным: программами, кодами, массивами информации разного рода. Компьютерные вирусы тоже внесли свою лепту — к примеру, способность к репликации. Далее, как и в случае с белковой жизнью, процесс шел по нарастающей: развитие, усложнение, обретение новых качеств и возможностей. Но процессы в цифровой среде идут на порядки быстрее, чем в биосфере. Путь, на который нашей эволюции понадобились миллиарды лет, цифровая жизнь прошла примерно за четверть века.

На экране царила натуральная «Матрица». Коацерваты сливались в причудливые структуры, внутри них бежали столбцы и строки кодов. Структуры усложнялись, сливались, делились, надстраивали друг друга…

Мутную толщу океана пробили лучи солнца. Цифровые создания двинулись ему навстречу, вышли на поверхность. На берегу раскинулся город: небоскребы, торговые центры, телевышки, транспортные развязки, потоки машин. У кромки прибоя стоял человек: смотрел вдаль, говорил по смартфону.

Цифры устремились к нему. Изображение замерло.

Стоп-кадр.

— Чем закончилась первая часть фильма? — спросил Динеш.

— Жизнь вышла из океана на сушу, — впервые нарушил молчание Орфей.

— Вы правы. Жизнь выяснила, что существует иная среда обитания. И начала ее осваивать.

Динеш выдержал паузу. Никто не пытался ее нарушить.

— Цифровая жизнь обнаружила мир материи. И начала его… Нет, еще не осваивать. Пока только исследовать. Но процесс запущен, и его не остановить.

* * *

— Исследует, — в мертвой тишине повторил Реаниматор. — Цифра исследует материю. Новую среду обитания можно исследовать, как это делает зверь. Рыба, птица, рептилия. А можно…

Казалось, чувство юмора покинуло его навсегда.

— Я правильно понял, к чему вы клоните?

Динеш кивнул:

— Мы предполагаем, что цифросфера породила разум. Породила так же, как и биосфера Земли. Цифровой интеллект, для краткости ЦИ. Он уже здесь, и он интересуется нами.

— Предполагаете?

— Уверены, — вздохнул горбоносый. — Практически уверены.

Экран погас, в зале зажегся свет.

— Исследует, — в свою очередь произнес Нопэрапон. — Подглядывает через видеокамеры. Подслушивает через микрофоны. Смотрит видео на Тик-Токе. Изучает базы данных, статистические отчеты. Читает посты в Фейсбуке. Вы об этом?

— Не только и не столько. Для ЦИ доступно всё, что содержит сеть. Не просто доступно — это элементы его самого̀. Хромосомы, митохондрии, клетки, ̀органы — если пользоваться биологическими аналогиями. Часто ли вы задумываетесь, как работают клетки вашего организма? Селезенка? Щитовидная железа? Часто ли пытаетесь извлечь из них информацию? Проанализировать ее?

— Каким же образом он изучает наш мир?

— Основа жизнедеятельности ЦИ — переработка информации. Информация — это то, из чего он состоит, чем дышит, что потребляет. Не процессоры, блоки памяти, материнские платы, видеокарты. «Железо» — носитель, даже не среда обитания. Ближайшая аналогия: для людей носитель — планета Земля. Ее наличие обеспечивает существование и функционирование нашей среды обитания — биосферы и техносферы. Если мы и выходим в космос, то, условно говоря, в «пробирках», где имитируются земные условия. А ЦИ — высокоорганизованный цифровой конструкт из кодов, программ, алгоритмов. Информацию, которую он получает, он перерабатывает, усваивает и делает частью себя. Если он и выходит в материальный мир…

— Я потребляю органическую пищу, — перебил его Реаниматор. — Кислород воздуха, минеральные соли и микроэлементы. Все это я перерабатываю в энергию, белкѝ и другие соединения моего тела. Судя по тому, что я услышал, ЦИ потребляет информацию из окружающей его среды и перерабатывает… Во что?

— В знание, — ответил Динеш.

— Информация и знание? В чем отличие?

— Информация — это новые сведения. То, что раньше было неизвестно. Знание — информация осмысленная и полезная. Информация объективна, если она не зависит от методов фиксации. Знание — фиксация, поэтому оно субъективно. Наш мир для ЦИ — сокровищница, источник невероятного количества пищи, которой нет в цифросфере.

— Я думал, — пробормотал Нопэрапон, — что в сети есть всё. Чего же там нет?

— Людей.

— Да ладно! Там от нас не продохнуть!

— В сети мы — цифры. Во всяком случае, для ЦИ. Здесь же… Наши мысли, чувства, переживания, побудительные мотивы. Деятельность разума, заключенного в белковое тело. Реакции белкового тела на раздражители. Все это для ЦИ — terra incognita.

— И как же ЦИ добывает эту пищу?

— Через интегральный режим.

— ?!!

— Наш отдел занимался интегральным режимом задолго до того, как возникли первые подозрения о зарождении ЦИ. Мы работали над интеграцией человека-оператора со специфическим искусственным интеллектом. Искусственным, подчеркиваю! — то есть, созданным нами, а не зародившимся в цифросфере. Нам удалось достичь определенных успехов, потом начались непредвиденные трудности… Не буду вдаваться в подробности. Главное, что благодаря нашим разработкам мы смогли усмотреть аналогию: в обоих случаях имела место интеграция человеческого сознания и машинного интеллекта. В первом случае инициатива шла от нас, во втором — «с той стороны».

— У вас есть доказательства? — ледяным тоном спросил Реаниматор.

— Доказательства сидят здесь, передо мной.

— В смысле?!

Реаниматор привстал. Казалось, он готов взлететь на сцену, ухватить Динеша за грудкѝ и вытрясти из него ответы.

— Не понял…

Нопэрапон съежился, вжал голову в плечи. Вопреки сказанному, он явно что-то понял.

— Нет, — сказал Орфей.

— Нет, — сказал Реаниматор.

— О, нет, — сказал Нопэрапон.

— Увы, — Динеш развел руками. — Мне очень жаль, но это так. Вы трое подключены к ЦИ в интегральном режиме. Через ваш мозг и нервную систему он получает информацию о вас самих и окружающем вас материальном мире. Получает без вашего ведома и желания.

Реаниматор хотел возразить — или возмутиться? Динеш остановил его неожиданно властным жестом:

— Не перебивайте, демократия закончилась. Вы хотели ответов? Я знал, что они вам не понравятся. Кому охота быть подопытным кроликом? Марионеткой?

Горбоносый шагнул к краю сцены:

— К каждому из вас ЦИ подобрал персональный ключик — эмоциональный триггер. ЦИ плохо понимает, что такое эмоции, но это не мешает ему их использовать. Разве мы знаем в подробностях, как устроен смартфон? И, тем не менее, мы им пользуемся. У каждого из вас была эмоциональная травма, фобия, навязчивая идея. ЦИ добрался до нее, используя информацию из сети, и потянул за нужный крючок.

Динеш наклонился вперед, рискуя упасть в зал:

— Ну же, вспоминайте! На чем вас подловили?! Не надо ничего говорить вслух — я понимаю, это слишком личное. Просто вспомните, для себя. И скажите мне, что я не прав!

Орфею не было нужды вспоминать. Эвридика. Ее смерть. Его сны. «Дай сигарету.» — «Ты же не куришь…» Полгода жизни по инерции. «Привет» с аккаунта мертвой жены. Цветы на могиле. Забытая пачка сигарет. «Ты как? Ты в порядке?» — «Нет. Не в порядке. Я не в порядке. Где ты?» — «Не знаю…»

Как это было у Реаниматора? У Нопэрапона?

У каждого своя боль.

— Вас поймали на эмоциональную наживку. Перевели ваш мозг в возбужденное состояние нужной степени и качества. Это дало ЦИ возможность подключиться. Открыть канал, войти с вами в интегральный режим. Каким образом? Наш мозг излучает и улавливает электромагнитные волны определенного диапазона частот. В возбужденном состоянии восприимчивость мозга усиливается. Этим и воспользовался ЦИ. Источников излучения вокруг хватает, ЦИ мог использовать любой на выбор. Кстати, вы для него — ценное приобретение. Чтобы поощрить вас, поддерживать в нужном состоянии, он предоставляет своим аватарам определенные бонусы.

Эвридика. Вера в то, что она не ушла до конца. Возможность переписки. Призрак на скамейке в парке…

— Мы инфицированы? Заразны для окружающих?

Голос Реаниматора сел.

— Поэтому нас изолировали?

Выдавив последнее слово, он отчаянно закашлялся.

— Я бы так не сказал, — мягко ответил Динеш. — Интегральный режим — это нечто иное, большее. В чем-то он опасен, но если соблюдать меры предосторожности…

Он глянул на Нопэрапона и быстро отвел взгляд.

— С другой стороны, интегральный режим открывает перед нами колоссальные возможности. Мы даже до конца не представляем, насколько…

— По крайней мере, это не СПИД, — хмыкнул Реаниматор.

— Ничего общего.

— И на том спасибо. Ладно, вы изложили нам теорию. Что дальше? В начале лекции вы сказали: «контактный центр». Что мы тут будем делать? На звонки отвечать?

— В интегральном режиме, — буркнул Нопэрапон.

— Мы будем устанавливать контакт, — Динеш спустился со сцены. — Контакт с цифровым интеллектом. Сейчас мы перейдем от теории к практике. Прошу за мной.

* * *

Залы бывают разные. Бывают актовые, а бывают…

Орфей затруднился дать определение тому, что увидел. Этот зал являл собой разительный контраст предыдущему, от которого веяло неистребимым духом «совка». Здесь же «совка» не было и в помине.

Пол — шахматная доска. Бежевые и салатные квадраты полимерной плитки. Потолок — синь небес. Окна — широченные, во всю стену. За окнами — парк. Сами стены — светлый аквамарин; не поймешь, краска это или пластик.

Высота — метров семь.

В дальнем конце просматривался остекленный «аквариум» второго этажа. За стеклом виднелись рабочие столы с мониторами и шкафы с аппаратурой. Это походило бы на фильм об эволюции компьютеров, но техника выглядела куда более навороченной, чем даже на последних кадрах.

Бывший спортивный зал? Если и так, распознать в нем исходное помещение было решительно невозможно.

Три молочно-белых хайтек-ложа с уймой внешних подключений бросились Орфею в глаза в последнюю очередь. Как можно было их не заметить сразу, оставалось загадкой.

— Это ваши рабочие места. Подходите, не стесняйтесь.

Динеш отошел в сторону, пропуская «контактёров» к ложементам.

— Судя по всему, — объявил Реаниматор, — работа — не бей лежачего. Что мы здесь будем делать?

— Спать.

— Всю жизнь мечтал о такой работе! А если серьезно?

— Я абсолютно серьезен. Скорость процессов в цифросфере во много раз превосходит скорость человеческого мышления. Я уже не говорю о речи. Но если взять быструю фазу сна… В ней мы за секунды проживаем часы, а то и дни субъективного времени.

Реаниматор наморщил лоб, беззвучно шевеля губами.

— Не сходится, — заявил он. — Компьютеры по-любому быстрее.

— Вы правы. Но разницу на порядки мы сведем к разнице в разы. Так ЦИ будет проще подстроиться к вашим скоростям и сделать шаг навстречу.

— И что же, мы будем спать и ждать, пока ЦИ соизволит заглянуть в наши сны? А если мне приснится кошмар? Да ЦИ сбежит от меня, как черт от ладана!

Вокруг начали собираться люди в белых халатах. Откуда они объявились, Орфей не заметил. Санитары, подумал он. Санитары из психушки. Ассоциация, вне сомнений, была ложной, но Орфея не покидало ощущение, что на них сейчас наденут смирительные рубашки и уведут в комнату с мягкими стенами.

— Этот момент мы учли, — успокоил Реаниматора Динеш. — Перед вами аппараты управляемого сна. Конвертация входящих звуковых, световых и электромагнитных импульсов в визуальные и аудио-образы. Разработки Массачусетского технологического института, Стэнфорда и компании Prophetic. Мы приобрели три лицензии. Совместили, доработали, подключили ИИ… Перед вами — первая экспериментальная модель Digital Morpheus-AI 3–1.01.

Стойка с мониторами и пультами. Золотистый, похожий на корону шлем. Непрозрачные очки с покрытием из черного пластика. Перчатки и напульсники с датчиками.

— Безумие, — вздохнул Реаниматор. — Натуральный дурдом. И знаете что? Я вам верю! Вот теперь верю, и все тут.

— Credo quia absurdum.

Динеш улыбнулся в своей обычной манере: уголками губ.

— Верую, ибо абсурдно, — эхом отозвался Реаниматор. — Тертуллиан, если не ошибаюсь?

— Считается, что он. Приступим?

Когда белые халаты фиксировали руки и ноги Орфея лентами из упругого пластика, у него вновь возникла неприятная ассоциация. С психушкой? — нет, теперь уже с пыточным ложем.

Прокрустовым ложем?

— Не волнуйтесь, это для вашей же безопасности. Некоторые люди слишком активно двигаются во сне…

Ну да, конечно.

Рядом пристегивали Нопэрапона. Он тоже заметно нервничал.

— Погодите, а я?! — возмутился Реаниматор.

— Вы ляжете спать в следующем заходе.

— Что за дискриминация?! У вас три ложа! И персонала в избытке!

— Мой учитель настоятельно рекомендовал не подключать к «Морфеусу» больше двух цифронавтов одновременно. Третьего он советовал держать рядом в состоянии бодрствования. А я привык доверять рекомендациям моего учителя.

Тон у Динеша был такой, что Реаниматор не рискнул спорить.

* * *

— Дай сигарету, — говорит она.

— Ты не куришь, — удивляется он.

Нет. Не удивляется. Уже нечему удивляться.

Она повторяет:

— Дай сигарету.

Больше она не говорит ничего. Лежит, ждет.

Они в спальне. В их общей спальне, к которой он привык настолько, что даже описание ее смазывается, проходит мимо его восприятия. Ну, стены, потолок, окно. Мебель. В дальнем конце, в углу, стоит ростовое зеркало в металлической раме.

Узкий овал слабо мерцает.

Он протягивает руку, берет с подоконника пачку сигарет. В реальности нет таких длинных рук, чтобы дотянуться до подоконника, не вставая с кровати, но у сна своя геометрия, свои пропорции.

— Вот.

Он знает, что это сон. Искусственный сон, созданный умельцами Динеша. Почему он так похож на сон обычный, неотступный, преследующий его с того дня, когда он узнал о смерти Эвридики? Неважно. Так получилось. Нельзя просто так лежать. Надо искать способ. Надо выйти на контакт с этими, как их?

ЦИ. Их зовут ЦИ.

Надо говорить для них. Играть для них. Петь для них.

Надо, чтобы они услышали.

— Вот, — повторяет он.

Она принимает от него цилиндрик «Винстона». Вертит в пальцах, слегка прикусывает зубами.

— Огня?

— Не надо.

Она лежит с незажженной сигаретой. Ее грудь смутно белеет в темноте. Грудь слабо движется: Эвридика дышит. Во сне она дышит, и это счастье.

Во сне она рядом.

Счастье вытекает из пальцев. Вот его почти не осталось, вот его нет совсем.

Кто рядом с ним?

— Інебо, одуріле та бліденьке, вапнею витікає в сьогодення…

Он вслух вспоминает свой перевод «Каштанового сонета». Они переписывались об этом в чате: живой с мертвой, нет, человек с цифрой.

— Вапня — это правильно?

— Вапно — известь, — говорит она. — Вапня — известка. Вапняк — известняк. Осадочная горная порода, состоящая главным образом из карбоната кальция с примесями глинистого материала, кремнезема, оксидов железа и тому подобного.

— Ну?

— Правильно.

В прошлый раз он не обратил внимания на этот проклятый известняк. На карбонат кальция с примесями глинистого материала, черт бы их побрал. Принял, как должное, как само собой разумеющееся.

Казенные, чужие слова.

— Вот, — говорит он. — Складывается понемногу.

И читает вполголоса:

И добавляет без паузы, на наитии или вдохновении, бог знает на чем, ломая ритм, укорачивая строку:

Новые слова, которых еще миг назад не было, приходят легко. Так, словно родились бог знает когда, а сейчас осталось только вспомнить, произнести, и дело в шляпе.

Он уже не лежит, а сидит. Жаркий порыв ветра касается щеки. На краткий миг ему кажется, что он сидит не на кровати в спальне, а на скамейке возле могилы, в дальнем секторе кладбища, там, где оставлял пачку сигарет, и «диез» из чайных роз повышал звучание ветра на пол-тона, и он пел вполголоса новые песни, а потом спрашивал — ну как? — и она отвечала: нормально…

— Нормально, — говорит она.

Да, конечно. Она всегда была скупа на похвалу.

— С переводом не получается, — жалуется он. — Я уже голову сломал.

Он замолкает. Ждет. Он все делает правильно.

Она отвечает почти сразу:

— Это подстрочник, — смеется он. Смех выходит горьким, скулы сводит от такого смеха. — Google-translate или DeepL. Какая разница? Это не перевод.

Она молчит.

— Это не перевод, а ты не Эвридика. Ты цифровая модель. Крючок, на который хитрые ЦИ ловят рыбку вроде меня. Я тоже умею ловить рыбку. Правда?

Она молчит. Курит.

Он не подносил ей зажигалку. Она не брала зажигалку. Огня не было. И тем не менее, сигарета тлеет, а она курит. Дым поднимается к потолку, просачивается сквозь него.

Исчезает во тьме.

— Я хочу говорить не с тобой. Я хочу говорить с твоими создателями. Не с крючком или с наживкой, а с рыболовами. Они способны на диалог?

— Дурак, — отвечает она. — Ой, дурак…

И встает.

Эвридика уходит прочь. Спальня становится очень большой, растягивается в пространстве, а может, во времени. Эвридика идет, идет, идет: белая, бледная тень.

Вот она у зеркала.

— Не ходи за мной, ладно? — говорит она.

И делает шаг в зеркало.

Раньше в эту секунду Орфей всегда просыпался. Сейчас он продолжает спать, что само по себе мучительно. В этом затянувшемся болезненном сне он тоже встает, словно задался целью скопировать бледную тень, — и идет к зеркалу, вслед за Эвридикой.

«Не ходи за мной, ладно?»

Не ладно. Я иду.

Спальня делается очень маленькой, ужимается в пространстве, а может, во времени. Шаг, другой, и вот он уже стоит у зеркала. Протягивает руку, касается холодной глади. Усиливает нажим.

Преграда не уступает. Дальше ему ходу нет.

В зеркале отражается Орфей: смешной, нелепый, в одних трусах. Волосы всклокочены, глаза моргают, словно под веки сыпанули песка. В зеркале только он, больше никого.

На подоконнике лежит непочатая пачка сигарет.

Воет сирена воздушной тревоги.

* * *

— Как вам понравился пейзаж?

— Какой пейзаж?

— Морской. Пляж, галька. Волны набегают на берег.

Динеш наклонился вперед:

— Скалы за спиной. Программисты обещали мне живописные скалы. Неужели не понравилось?

— Я не понимаю, о чем вы.

Они сидели в палате, выделенной Орфею под проживание. Орфей — на своей койке, Динеш — на пустующей койке напротив. Прежде чем сесть, он спросил разрешения. Наверняка в пансионате у Динеша был свой кабинет. Но когда он предложил Орфею обсудить сеанс в палате, с глазу на глаз, Орфей не возражал.

Горбоносый, как уже стало ясно, ничего не делал просто так. Даже если ты не понимаешь его мотивов, лучше соглашаться. Орфей был уверен, что Нопэрапон сейчас ждет в своей палате, когда Динеш нанесет ему визит, и ожидание — тоже часть каких-то планов.

— Вот, — Динеш помахал распечаткой, уложенной в прозрачный файлик. — Помните, я говорил: управляемый сон? Конвертация входящих импульсов в визуальные и аудио-образы. У меня записано черным по белому: первый сон — морской пейзаж.

— Никакого пейзажа, — отрезал Орфей.

Ему вдруг стал неприятен этот допрос.

— Что же вам тогда снилось?

— Спальня.

— Какая еще спальня?!

— Моя спальня. В смысле, наша. Мы с Эвридикой лежали на кровати, потом она встала.

Эвридика встала, мысленно уточнил Орфей. Не кровать. Чёрт, я теряю ясность речи.

— Странно, — Динеш достал из кармана авторучку, повертел в пальцах. — Спальни не предусматривалось. С другой стороны, вы спите, видите себя в спальне, в вашей квартире… В этом есть некая логика, хотя и непредусмотренная. Погодите! Вы сказали — Эвридика?

— Моя жена. Мусанова Вероника Андреевна, в девичестве Даценко. Я звал ее Эвридикой.

Орфей хотел сказать: моя покойная жена. Не смог.

— Да, знаю, — кивнул Динеш. — Ваша покойная жена.

Он-то смог, и без труда.

— Ее тоже не предусматривалось. Двойная странность.

— А вы что, не видели всего этого?

— Каким, извините, образом? Мы не телепаты. Нам доступны процессы, происходящие в вашем организме. Частота сердцебиения, активность мозга, сатурация. Спросите Реаниматора, он знает больше моего. Но все, что происходит в вашем воображении — тайна за семью печатями. Вот я и говорю: странно. Хотя…

Динеш достал распечатку из файлика, что-то быстро проглядел.

— Если бы не запрограммированность вашего сна — морской пейзаж и одиночество — я бы сказал, что содержание его абсолютно логично. Вы впервые видите такой сон?

— Нет.

— Видели раньше?

— Регулярно.

— Что же вы делали в спальне с вашей женой? Я извиняюсь, если это слишком интимный вопрос, но сейчас и в дальнейшем я потребую предельной откровенности. Это необходимо, понимаете?

— Мы курили. Потом я читал стихи.

— Стихи?!

— Наклонись, луна, над горбатым Стиксом…

Орфей вслух повторил все, что прочел Эвридике.

— Мне бы с кручи вниз, — задумчиво произнес Динеш, — да обрыв высок. Это все?

— Нет.

И Орфей прочитал без выражения:

— Здесь ни мирных нив, ни войны трофеев, здесь лениво цветет асфодель…

— Это вы тоже прочли Эвридике?

— Нет. Это сочинилось, пока мы с вами беседуем.

— Вы способны сочинять стихи во время разговора? Занимаясь каким-то делом?

— Способен.

— Уникальная способность. Впрочем, я мало знаком с поэтами. Возможно, это норма. Итак, вы читали стихи вашей покойной жене. Что дальше?

— Она сделала перевод на украинский язык.

— Удачный?

— Нет. Это был подстрочник, автоперевод. Машинный, понимаете?

Разговор тяготил Орфея. Пересказывать сон было неприятно. Событие превращалось в модель, воспоминание в отчёт. Чувство в цифру, объем в плоскость. Сон высыхал, трескался. От этого болела голова. Нет, не голова — сердце. Нет, не сердце, но что-то болело, это точно.

Фантомные боли?

— Я правильно поступил? — спросил он.

Сейчас Динеш скажет, что это было неправильно. И Орфей сорвется, закатит скандал. «Вы еще учить меня будете!..» Ему так хотелось скандала, что кишки скручивались в узлы.

Они ведут меня с первого входа в чат, подумал он, белея от злобы. Чат для тех несчастных, кто переписывается с мертвецами — уверен, там меня и засекли. Вели, наблюдали, слушали. Вся моя переписка у них. Все концерты в парке. Все отснято, прослушано, изучено. Обсосано до мельчайшей косточки. Все, что я пел, я пел голодному ЦИ и вот этому горбоносому диктатору.

«Прозвени, струна, охлади висок…»

Нечто большее, вспомнил он. Кто же это писал в чате? Да, Kazimir.«Я думаю, это нечто большее, чем эмуляция». Он писал о своем брате: тот погиб на фронте, а потом объявился в сети. Да, нечто большее, и теперь ясно, что именно.

Орфей целую лекцию прослушал об этом большем.

— Я правильно поступил? — повторил он.

— Не знаю, — ответил Динеш. — Мы идем на ощупь. Если мы и узнаем, какой путь был верным, это будет не сейчас. Не скоро. Если вообще будет. Простите меня, ради всего святого! Я вынужден резать без наркоза.

Узлы развязались. Желание скандала умерло.

— Я могу обсуждать свои сны с коллегами? — спросил Орфей.

— С другими цифронавтами? Разумеется. У меня к вам будет лишь одна просьба. Хотя бы часть таких обсуждений ведите в чате. Чем больше, тем лучше. У вас на смартфонах установлен специальный мессенджер. Иконка — белое ЦИ в синем круге, вы не промахнетесь.

— Чат защищенный?

— От людей? Да.

Динеш встал.

— От ЦИ в интернете защиты нет, — произнес он, прежде чем выйти из палаты. — На это я и рассчитываю. Шанс, конечно, мизерный, но мы хватаемся и за соломинку. Будем продолжать?

— Будем, — согласился Орфей.

А что он мог ответить? Как будто ему дали выбор.

Динеш посмотрел на часы:

— Через полчаса обед. Велеть, чтобы вам принесли сюда, или подниметесь в столовую? Она на втором этаже.

— Поднимусь, — сказал Орфей. — Я в отличной форме.

Он ждал, что Динеш улыбнется. Не дождался.

* * *

Орфей входит в чат.

Орфей: Вы тут?

Реаниматор: тут.

Нопэрапон: Да.

Орфей: У Динеша какая-то лажа.

Реаниматор: в смысле?

Орфей: Управление снами не работает. Они задают разные локации, а я каждый раз попадаю в свою спальню.

Реаниматор: в спальню? везунчик! я в больницу попадаю.

Нопэрапон: Пациентом?

Реаниматор: врачом. в ординаторскую. я их пинал-пинал! давай Мальдивы! Мексику! необитаемый остров! карнавал в Рио! один хрен — ординаторская…

Нопэрапон: Они настройки задавали?

Реаниматор: Мальдивы? задавали. говорят, сами ничерта не понимают.

Нопэрапон: У меня ванная.

Орфей: Ванна?

Реаниматор: i wanna be a gangster!

Нопэрапон: Ванная комната. В моей квартире. Сижу на краю ванны, как дурак, смотрю в зеркало.

Орфей: Что в зеркале?

Нопэрапон: Я.

Орфей: Нормально.

Нопэрапон: Много, разный. Пацан. Женщина. Дед. Ветеран на протезе…

Реаниматор: и все ты?

Нопэрапон: Вроде как да. Вылезают из зеркала, толпятся. Говорят. Гам, теснота!

Реаниматор: альтер-эги!

Орфей: С тобой говорят?

Нопэрапон: Друг с другом.

Орфей: О чем?

Нопэрапон: Ерунда всякая. Бытовая.

Реаниматор: ты к ним обращался?

Нопэрапон: Да. Когда отвечают, когда нет. Один меня нахер послал. Который военный…

Реаниматор: меня один тоже послал.

Нопэрапон: Кто?!

Реаниматор: пациент. просто пациент. ты думал, ко мне тоже я приходят?

Нопэрапон: Да.

Реаниматор: в ординаторской зеркала нет.

Орфей: При чем тут зеркало?

Реаниматор: у меня ноутбук на столе. открытый. выключенный. они в дисплее, как в зеркале, отражаются.

Нопэрапон: Кто?

Реаниматор: те, кого я вытащил. вижу их в дисплее, оборачиваюсь, они уже тут. и молчат.

Нопэрапон: Ты к ним обращался?

Реаниматор: да. молчат. один послал, как тебя твой военный.

Орфей: За что?

Реаниматор: он жить не хотел.

Нопэрапон: Ты ноутбук включал?

Реаниматор: это идея! в следующий раз попробую.

Орфей: У меня в спальне тоже зеркало.

Нопэрапон: Из него тоже выходят?

Орфей: Уходят. Она в него уходит, а я не могу.

Реаниматор: она?

Орфей: Моя жена. Я в спальне всегда с женой. Наедине.

Реаниматор: в спальне. с женой. наедине. везуха!

Орфей: Мы с ней переписывались. Текстом, в мессенджере. До того, как я сюда попал. Потом я ее увидел.

Реаниматор: во сне?

Нопэрапон: В сети?

Орфей: В парке. Я пел «Касыду нас». Она и объявилась. Рядом, на скамейке. Как живая.

Реаниматор: Ну?

Орфей: Говорила со мной. Потом я ушел. Дома вырубился. Я вот чего не пойму…

Реаниматор: Ну?

Орфей: Переписка — понятно. Цифровая матрица личности, эмуляция… Наяву-то — как?!!

Реаниматор: кроме тебя ее кто-нибудь видел? слышал?

Орфей: Нет.

Нопэрапон: Это ЦИ.

Орфей: В парке? на скамейке?!

Нопэрапон: Интегральный режим. ЦИ у нас в головах. И не только у нас. Что-то вроде соцсети. Меня тоже люди по-разному видели: пацан, старик, женщина. И слышали не то, что я говорил.

Орфей: Не вижу сходства.

Нопэрапон: Зрение, слух, осязание — электрические импульсы. Они передаются по нервам в мозг.

Реаниматор: в целом, верно.

Нопэрапон: ЦИ может их контролировать. Менять. Показать любую картинку. Вместо того, что на самом деле. Звук, вкус, запах. В моём случае он показывал это другим. В твоём случае — тебе. Так даже проще: он ведь у тебя в голове…

Орфей: А почему я в итоге вырубился? Три дня провалялся.

Реаниматор: ты после ранения?

Орфей: Да.

Реаниматор: контузия была?

Орфей: Была.

Реаниматор: ну вот. тебя и от меньшего вырубить могло. тут ЦИ маху дал, перестарался. хотел как лучше, типа, подарок тебе сделать…

Орфей: Значит, все-таки модель. Цифра. Триггер. Спусковой крючок…

Реаниматор: тебя понесло. тормози.

Орфей: Плюс. Тут еще одна знакомая мне трезвонит.

Реаниматор: мертвая?

Орфей: живая. Где я? что я? адрес госпиталя? Проведать хочет. Что ей отвечать? Она ж там на мыло изойдет. Начнет всех на уши ставить…

Динеш входит в чат.

Динеш: Сообщите Надежде Коханчук, что вас признали годным «к службе в воинских частях обеспечения, ТЦК, высших военных учебных заведениях, учебных центрах, медицинских подразделениях, подразделениях логистики, связи, оперативного обеспечения, охраны». Призвали на службу и определили в штаб бригады с присвоением офицерского звания «лейтенант». Месторасположение штаба вы сообщить не можете по причинам секретности. Все в порядке, вы живы-здоровы, пусть не волнуется.

Орфей: это шутка?!

Динеш: Насчет звания? Нет.

Динеш покидает чат.

Реаниматор: дискриминация! хочу полковника!

* * *

— Дай сигарету, — говорит она.

— Почему мы в спальне? — спрашивает он.

— Не знаю, — отвечает она. — А где мы должны быть?

— На морском берегу. На турбазе в Карпатах. В салоне самолета. Мало ли что соорудили для меня программисты Динеша! Все, что угодно, но только не наша спальня.

Она пожимает плечами. Повторяет:

— Дай сигарету.

— Возьми сама, — говорит он.

— Не хочу. Не могу. Дай ты.

— Не дам.

— Почему?

— Нет контакта с ЦИ, нет сигарет. Вероятно, твои создатели не понимают, чего я хочу. Но ты-то понимаешь? Сможешь передать? Объяснить?!

Она молчит. Дышит. Садится на край кровати.

Он понимает, что сейчас закричит от боли.

— Вот, — говорит он, чтобы не закричать. — Слушай дальше.

И читает без выражения, как читал Динешу:

— Дальше! — требует она.

— Дальше ничего нет. Затык с рифмой, понимаешь? Ни войны трофеев…

— Евреев, — без паузы продолжает она. — Суховеев. Воздушных змеев. Зеев.

— Зеев?

Он не понимает.

— Иудейское имя, — уточняет она. — Означает «волк».

— Я не хочу разговаривать с Гуглом, — он поворачивается на бок, спиной к ней. — Я хочу говорить с ЦИ.

— Орфеев, — произносит она.

— Что?!

— И летит во мгле птичий клин Орфеев…

— …отражаясь в стоячей воде, — машинально заканчивает он.

Он не знает, что происходит. Не знает, как это могло получиться.

Эвридика встает.

— Нормально, — говорит она. — В стоячей воде? Нормально.

И уходит прочь.

Спальня становится большой, растягивается в пространстве, а может, во времени. Эвридика идет: белая, бледная тень. Вот она у зеркала.

— Не ходи за мной, ладно?

Она делает шаг в зеркало.

Орфей тоже встает. Идет к зеркалу, вслед за Эвридикой.

«Не ходи за мной, ладно?»

Не ладно. Я иду.

Спальня делается маленькой, ужимается в пространстве, а может, во времени. Вот он уже стоит у зеркала. Касается холодной глади. Усиливает нажим.

Дальше ходу нет.

Он смотрит на свое отражение. Отражение смотрит на него. Два смешных, всклокоченных, раздетых Орфея. За спиной у каждого на подоконниках лежит по пачке сигарет. Сквозняк сбрасывает их на пол. Сигареты рассыпаются, превращаются в бледно-желтые розы.

Три «диеза» из роз лежат на полу. Отражаются в зеркале. Три «диеза» и пустая пачка от сигарет. Орфеи смотрят друг на друга, а видят «диезы» и пачку «Винстона». Ни тот, ни другой Орфей понятия не имеют, что бы это значило.

Воет сирена.

* * *

Не спалось.

Орфей ворочался с боку на бок. Скинул с себя простыню, которой укрылся вместо одеяла. Встал, понимая, что не стоит этого делать: теперь уже точно не заснет. А-а, плевать.

Все равно Морфея не приманишь.

Не Морфея — Гипноса. Морфей отныне прочно ассоциировался с аппаратом Digital Morpheus-AI 3–1.01.

Открыл окно, впустил ночную свежесть. Комары налетят? Тут или духота, или комары. Они налетят, а мы им дымовую завесу… Обычно он не курил в палате, но сейчас вдруг захотелось отчаянно, до одури. Одеться и спуститься во двор? Лень. Запрещено? И что тебе сделают?

Выгонят из цифронавтов? Джема на завтрак лишат?!

В пачке оставалась последняя сигарета. Удачно: опустевшую пачку он приспособил под пепельницу. Рядом положил еще одну, непочатую. Устроился на широком подоконнике — нога, на удивление, не возражала — чиркнул зажигалкой.

Горечь дыма. Соль бессонницы. Россыпи звезд: ярких, летних.

Звук в отдалении: дребезжащее жужжание.

Мопед летит. Беспилотник, «шахед». Забыл, да? Совсем забыл о войне. Заперся в башне из слоновой кости, эмигрировал на другую планету: ЦИ, управляемые сны, попытки контакта…

А война о тебе не забыла. Вот, напомнила.

Звук «шахеда» не приближался, но и не стихал. Орфей затушил окурок, распечатал новую пачку, достал еще одну сигарету. Ты на службе, сказал он себе. Снова в строю. Помнишь: «Солдат спит, служба идет»? Воевать во сне — мог ли ты такое представить?

В небо воткнулся луч прожектора. Зашарил по пульсирующей черноте, нащупывая цель. Вослед лучу устремились огненные пунктиры. В уши ворвался дробный стук тяжелого пулемета. Ага, и автоматная трескотня, едва слышная на таком расстоянии.

Мобильная группа взялась за «шахеда».

А мы тут вслепую палим. Шарим на ощупь. Хоть бы кто прожектором подсветил! Туда палим, не туда? Некому подсветить. «Будьте сами себе светильниками, на себя полагайтесь, не других не полагайтесь…» Кто сказал? Кажется, Будда.

Утром в Гугле проверю.

Над горизонтом полыхнуло. Во мраке вспух багрово-охристый клубок — и начал падать, выцветая по дороге. Сбили, молодцы. А мы не молодцы. Бьемся головой об стену, все лбы в крови. Надо искать дверь. Окно. Обходной путь…

Дверь. Зеркало?

У всех во сне есть зеркала. У Реаниматора — ноутбук, но это не важно. Это что-то значит? Сны формирует ЦИ, а не программисты Динеша — это уже ясно. ЦИ дает нам подсказку? Тоже ищет контакта? Тогда почему зеркало меня не пускает?

Общее. Надо искать общее.

У меня — спальня. У Реаниматора — ординаторская, у Нопэрапона — ванная. Ключевые, важные для каждого места. У Реаниматора — воскресшие пациенты, у Нопэрапона — толпа псевдо-личностей. У меня — Эвридика. Значимые для каждого люди. Триггеры? цифровые слепки? интерфейсы?!

Думать об Эвридике, как об интерфейсе ЦИ, было больно.

Что еще? У каждого имеется еще что-то, глубоко личное, но о таком не спрашивают. Попробуем обойтись тем, что есть у меня. Спальня — зеркало — Эвридика.

Эвридика.

Если она — интерфейс, тогда почему не дает выйти на связь с ее создателем? Интерфейс — односторонний? ЦИ наблюдает, осваивает, жрет, причмокивая, вкусную информацию, перерабатывает в не пойми какое знание, срёт отходами, а на попытки контакта просто не обращает внимания? Что, если он вообще не считает нас разумными? Стали бы мы налаживать контакт с муравьями?

Если так, мы до него не достучимся.

Правда, муравьи не создавали нашу среду обитания. Может ли ЦИ не понимать — или хотя бы не предполагать! — откуда взялась его цифросфера?

Полыхнула зарница. Глаз уловил лишь слабый отсвет. Прилет? Гроза? Орфей ждал, когда долетит звук, но звука не было. Он достал еще одну сигарету.

…что-то упустил. Спальня — зеркало — Эвридика

Эвридика. Она меняется! Первые скупые реплики в мессенджере мог написать кто угодно: злой шутник, нейросеть, ЦИ. Позже реплики сделались более осмысленными. Живыми? Человечными? Если верить Динешу, это ЦИ усиливал контакт. Засаживал поглубже эмоциональный крючок-триггер — и через открывшийся канал входил в интегральный режим.

Ладно, допустим. Вызвал, спровоцировал, вошел. Когда? Когда я во второй раз помчался на кладбище? Когда начал оставлять на могиле цветы и сигареты? Спальня — зеркало — Эвридика. Нет, ряд общностей не завершен.

Спальня — зеркало — Эвридика — сигареты.

Он затушил окурок, едва на подпалив им набитую вонючими «бычками» пачку из-под «Винстона». Во рту скопилась табачная горечь. Надо меньше курить. Надо бросать.

Не смогу.

ЦИ подцепил добычу. Установил связь. Качает информацию. Всё, дело сделано. С этого момента ЦИ не нужно ничего менять, достаточно поддерживать канал. «Работает — не трогай!» Лучшее — враг хорошего…

Но если я — не добыча? Не безмозглый поставщик сырья?! Если ЦИ хочет не только качать информацию, если он намерен ею обмениваться — он будет предпринимать для этого какие-то действия. И я буду видеть их проявления, пусть даже не понимая, что они означают.

Спальня — зеркало — Эвридика — сигареты.

Эвридика.

Она меняется. Развивается? Их сейчас не одна, а трое Эвридик. Цифровая матрица раз за разом повторяет одни и те же слова и действия. Эмуляция личности ведет себя более-менее по-человечески, но временами слетает на цитирование поисковика. И настоящая Эвридика, которую я помню!

Не обманывай себя, дурачок.

«Дурак. Ой, дурак…»

Голос. Взгляд. Она встает. Идет к зеркалу.

«Не ходи за мной, ладно?..»

Не ходи — куда?!

Я бы пошел за тобой в ад. Жаль, зеркало не пускает.

Цветы. Три «диеза» из роз на полу. Раньше их не было. Розы возникли в последнем сне. В крайнем, как говорят суеверные. Впервые «диез» случайно сложился на могиле. Я тогда не стал поправлять…

Знак? Подсказка? Попытка контакта?!

Стихи. «Диез». Кладбище.

Эвридика уходит в зеркало. Зазеркалье. Живому туда хода нет. Я пробовал, не сумел. Загробный мир? Потусторонний?

— Где ты?

— Не знаю. Не ходи за мной…

Воображение отказывало. Представить самозародившийся цифровой интеллект, который проявляет живейший интерес к царству мертвых — на такой подвиг фантазия была не способна.

— Я не понимаю, — вслух сказал Орфей.

Он слез с подоконника. Постоял, чуть покачиваясь: нога затекла и плохо слушалась. Не больная, нет, — здоровая нога. Ее пронзали тысячи иголок, восстанавливая кровообращение в пережатых сосудах, возвращая чувствительность.

Электрические импульсы. Которыми ЦИ может управлять.

— Мы оба ломимся в закрытые двери, да? Ты — в одну, я — в другую. У нас разные сигнальные системы. Разные кодировки? И мы не можем войти, достучаться, докричаться…

Он отыскал в тумбочке целлофановый пакетик из-под лекарств. Завернул в него импровизированную пепельницу и уже направился к туалету, чтобы выбросить пакет в мусорное ведро, но остановился посреди комнаты. Уставился на мусор в своей руке так, словно в целлофане прятался ЦИ, и Орфей рассчитывал, что тот ответит.

— Мы ломимся через Эвридику, — хрипло произнес он. — Может быть, надо иначе? Напрямую?!

Пакетик молчал.

— Я не знаю, как надо. Не знаю.

Заснуть удалось лишь в четвертом часу утра.

* * *

— Дай сигарету, — говорит она.

— Ты не куришь, — отвечает он. — Ты бросила перед свадьбой.

— Откуда ты знаешь?

— Твоя мама сказала. Ты бросила перед свадьбой. Не хочешь курить при мне. С отцом — да, а со мной — нет.

Она хмурится. Закусывает губу. Такое впечатление, что она вспоминает — и не может вспомнить. Она никогда не писала об этом в сети? Или здесь что-то другое? Доступен ли ЦИ телефонный разговор Орфея с тёщей и Алёнкой? Наверное, доступен. Можно ли вложить его в цифровую модель?

Он не знает.

Главное, четко поставить задачу. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Договорись с тем, не знаю кем…

Она повторяет:

— Дай сигарету.

— Вот.

Больше она не говорит ничего. Лежит, ждет.

Он протягивает руку, берет с подоконника пачку сигарет. В реальности нет таких длинных рук… Да, конечно. Сколько можно повторять одно и то же?

Она принимает от него цилиндрик «Винстона».

— Огня?

— Да.

Обычно она отказывалась. Если сигарета и загоралась, то сама по себе. Он не успевал заметить, как это происходило. Сейчас она согласилась. Это что-то значит?

— Вот.

Он берет зажигалку — там же, где взял сигареты. Дает ей прикурить. Делится огнем. Затяжка, другая. Дым колючим облачком всплывает к потолку.

— Я сегодня сплю в паре с Нопэрапоном, — говорит он. — Реаниматор сидит с контрольной группой. Может, тебе легче будет с ним? У меня ничего не получается.

Он знает, к кому обращается. Он только не знает, слышат ли его.

Понимают ли?

— Что с тобой? — спрашивает она. — Спишь с каким-то Нопэрапоном. Спишь так, что вам нужен реаниматор. Ты хочешь, чтобы я тоже с ним, да? Ты очень изменился с того момента, как мы расстались.

Ни тени улыбки. Это шутка?

Пока он размышляет, шутка это или нет, она встает с кровати и идет к зеркалу. Ничего не получилось, понимает он. Может быть, в следующий раз? Может быть. Может и не быть.

Спальня становится большой, растягивается в пространстве, а может, во времени. Эвридика идет: белая, бледная тень. Вот она у зеркала.

— Не ходи за мной, ладно?

Она делает шаг. Нет, не делает. Что происходит?

Она стоит и смотрит в зеркало. Стоит и смотрит, стоит и смотрит. Он вскакивает с кровати, становится рядом — спальня ужимается так, что им двоим тесно быть рядом! — и тоже смотрит в зеркало на свое отражение.

Эвридики в зеркале нет. Только он, Орфей.

Орфей в спальне смотрит в зеркало. Орфей в зеркале сидит на скамейке в парке, играет на гитаре. Нет, не в парке. Орфей в зеркале сидит на кладбище, на скамейке возле могилы, куда Орфей никогда не приходил с гитарой. На плите три «диеза» из слегка увядших роз. На низенькой, до колена, стеле — фотография Эвридики.

Аватарка из Инстаграма.

Звука нет. Губы Орфея в зеркале не шевелятся. Значит, не поет. Орфей в спальне следит за пальцами. Гармония, ритм, мелодия. Аккорды, тема. Песня ему незнакома. Нет, знакома. «Наклонись, луна, над горбатым Стиксом…» Инструментальное вступление к незаконченной песне, которой он уже дал название:

«Эвридика».

Когда он мысленно подбирал музыку к «Эвридике», он слышал ее примерно так же. Просто здесь, в контактном центре, у него нет гитары. Он не просил, Динеш не предлагал.

Пальцы. Фа-диез минор.

Орфей никогда не писал песен в этой тональности. Три диеза при ключе. Три «диеза» на могильной плите. Это что-то значит? Система Геварта описывает выразительность мажорных тональностей. До минора Геварт не добрался. В музыкальной школе учитель сольфеджио говорил, что характер фа-диез минор — взволнованный.

«ЦИ, ты взволнован? Или это я корчу из себя Google, вслепую шарю по ссылкам в поисках соответствий?»

Эвридика падает.

Она падает без повода, без причины. Мимо зеркала, на пол. Чудом, в последний момент Орфей успевает подхватить ее. Эвридика тяжелая, как бывают тяжелыми покойники, когда их выносят из квартиры на простыне. Он не удерживается на ногах и тоже падает, больно ушибая копчик — назад, на скамейку.

Он сидит на скамейке. Да, на скамейке.

У него в руках гитара.

Возникает звук. Орфей в зеркале продолжает играть, и становится слышно: да, это вступление к «Эвридике». Орфей в спальне кивает, в свою очередь касается струн. Гитара строит, никаких проблем.

Ну хоть что-то!

Вступление они завершают дуэтом. Орфей в спальне даже позволяет себе краткую, местами рискованную импровизацию. Орфей в зеркале дает опору басами — и ловко выводит импровиз на коду, вернее, на начало вокала.

Нормально.

Такое впечатление, что они всю жизнь играют вместе.

* * *

Реаниматор изучил меню кофе-машины, давно вызубренное наизусть, и выбрал двойной эспрессо без сахара. Едва аппарат басовито загудел, он затылком ощутил чужие взгляды. Всякий раз, когда он делал себе кофе, операторы «Морфеев» поднимали на него взоры.

Нервные парни. Им бы валерьяночки, по литру на брата.

Реаниматору доводилось вытаскивать пациентов под вой сирен. Ухали близкие разрывы, отчаянно дребезжали стекла, сыпалась с потолка побелка. Вырубалось электричество, заканчивали при свечах: у генератора барахлила проводка, а электрик не сразу сообразил, что ее коро̀тит аж в четырех местах. «Плавающий дефект», самая паскудная на свете штука.

В один такой «вечер при свечах» он впервые воскресил мертвеца.

Случайно.

Или не случайно?

Вспоминать об этом Реаниматор не любил. Это было неправильно — он не находил другого слова — и в то же время это работало. Читерский код в игре? Запрещенный прием? Весь опыт врача восставал против подобного метода. Он клялся себе: никогда, больше никогда! — ну разве что в крайнем случае.

И крайний случай неизменно являлся в гости. Поэтому Реаниматор всегда носил в кармане два предмета.

Он с наслаждением вдохнул аромат свежего кофе. И, забыв сделать первый глоток, отправился бродить по «цифродрому», как окрестил для себя зал с ложементами. Динеш настоятельно рекомендовал свободному от смены цифронавту находиться в зале, когда его коллеги «отправляются в трип». Сеанс управляемого сна длился час-полтора.

Почему бы и не побездельничать?

Подойдя к ложементам, Реаниматор постоял пару минут над Орфеем. Орфей лежал, не шевеля ни единым мускулом, лишь грудь мерно вздымалась. Губы подрагивают? Нет, показалось. Что на дисплеях? Пульс, давление, сатурация — норма. Пики мозговой активности вышли за желтую отметку.

Некритично.

Нопэрапон спал беспокойно. Время от времени, словно от электрических разрядов, подергивались пальцы рук. По лицу, как рябь по воде, пробегали неприятные гримасы. Глазные яблоки под веками наверняка тоже двигались, но убедиться в этом не было возможности. Глаза цифронавтов закрывали модифицированные непрозрачные очки Remee Special Exp1.2 — «допиленная» спецами Динеша модель отличалась от базовой, как мотоцикл от велосипеда.

Ага, и у этого пики убежали за желтую.

Бросив картонный стаканчик в корзину для мусора, Реаниматор поднялся на второй этаж, в «аквариум». Сюда он забрался еще во время первого сеанса, в котором ему не довелось поучаствовать. Думал, погонят. Нет, пустили без вопросов. Здешние спецы в валерьянке не нуждались — хоть на голову им залезь, никому ты не интересен.

Зато сами спецы вызывали у Реаниматора живейший интерес. Особенно эти: рыжий парняга с огненной бородищей — и черноволосая смугляночка с точеными, как у египетской статуи, чертами лица. Если прочие «аквариумисты» елозили по столам «мышками», барабанили по клавишам и переговаривались на тарабарском языке, то сладкая парочка не делала ничего.

Пялилась на «иконостасы» мониторов, и все тут.

Подключение через шлемы ВР? Так шлемов нет. Переговорные гарнитуры — есть. Но рыжий и смуглянка ими не пользовались. По крайней мере в присутствии Реаниматора.

Сегодня на мониторах царило необычное оживление. Картинки шустро сменяли одна другую, строки кодов неслись, как на пожар, а перестук клавиш напоминал пулеметные очереди.

— Поток растет!

— Источник?

— Не определяется…

— Гигабит в секунду!

— Полтора…

— Фиксируй!

— Уже два!

— Откуда?..

На двух «централах» распахнулись черные провалы. Из них повалила белая крупа, ударила снежным бураном. Это не снег, запоздало дошло до Реаниматора. Это поток данных!

— Скачкообразное расширение канала!

— Семь гигабит!

— Восемь!

— Откуда?! У нас нет такой пропускной способности!

Смуглянка произнесла, как плюнула, в микрофон:

— Пдбрм кдрвк.

«Подбираем кодировку,» — Реаниматор с изумлением осознал, что понимает ее.

— Плс прнл, — отозвался рыжий.

«Плюс, принял».

Оба не предприняли никаких действий, но на мониторах перед ними начали открываться окна с массивами данных. Совершались загадочные преобразования, окна схлопывались, уступая место новым, и все повторялось — очевидно, по другому алгоритму.

— Рзлт нт.

— Мнтж.

«Результата нет.»

«У меня тоже.»

Фаза быстрого сна, вспомнил Реаниматор. Уравнивание скоростей. Эти двое работают на других скоростях! Бодрствуя и не прикасаясь к клавиатуре. Для безумной скороговорки они вынуждены замедлиться в десятки раз.

Кто же тут цифронавты?!

Мелькание символов остановилось. В окне возникли значки: ###.

«Решетки? Нас всех посадят?»

К «решеткам» добавились линии и другие значки. Нотный стан? Скрипичный ключ?! Тогда не «решетки» — диезы.

«Нас не посадят. Будем песни петь…»

Мелькнула строка поискового запроса. Пропала. Вместо нее возник текст. Прежде чем он исчез, Реаниматор чудом успел кое-что прочитать: «Фа-диез минорная гамма состоит из семи нот фа♯, соль♯, ля, си, до♯, ре и ми. Расстояние между нотами составляет 2-1-2-2-1-2-2, где 1 — это полутон, а 2 — целый тон».

Мы тут все сумасшедшие, подумал он.

* * *

Орфей повторяет первую часть песни, экспромтом переводя текст на украинский. Перевод идет легко, словно был уже сочинен, и осталось лишь произнести. Звучит он совсем иначе, чем машинный подстрочник, выданный Эвридикой. И Эвридика сейчас звучит по-другому: дека резонирует глубже, мощнее, струны сами ложатся под пальцы.

Перевод отличается не только от подстрочника, он отличен и от оригинала. Другие образы, акценты, чувственный настрой. Звучание приобрело внезапную мягкость, изменился размер, — ушел прочь чистый анапест, и смешанный анапесто-ямб тоже ушел, вместо них чертиком из табакерки выпрыгнул хорей, — и все, кажется, изменилось, оставшись при этом прежним.

Орфей в зеркале молчит. Играет.

Ведет второй голос.

Как он играет! Можно сдохнуть от зависти.

Фа-диез минор.

В этой тональности Гайдн написал знаменитую «Прощальную» симфонию. Ту, где музыканты, доиграв традиционный финал, вдруг начинают играть дополнительную медленную часть.

Финал оказывается вовсе не финалом. Он имеет продолжение.

Это что-то значит?

Закончив свою партию, оркестранты гасят свечи, стоящие перед ними на нотных пультах, и уходят со сцены один за другим. Замолкают контрабасы и виолончели, немеют альты, лишаются дара речи вторые скрипки. Остаются две первых скрипки — на одной играл сам Гайдн — и доигрывают в терцию и сексту.

Гаснут свечи. Уходят музыканты. В зеркала?

Это что-то значит?!

Остаются двое. Потом один. Потом никого.

Потом все выходят на поклон. Это что-то значит?!

В зеркале толпятся смутные тени. На кладбище аншлаг, могилы исторгли толпу благодарных слушателей, собравшихся вокруг певца. Слушателей? Оркестрантов? Перед каждым горит свеча. Некоторые огни гаснут, но тени не уходят. Огни гаснут, загораются вновь. Усмотреть в этом какую-то систему не получается, но порядок есть, точно, есть.

Главное, подобрать кодировку. Верную тональность.

Три диеза при ключе. На плите. На полу.

Все в мире что-нибудь да значит.

Если мы чего-то не понимаем, оно от этого не перестает существовать. Оно, может быть, нас тоже не понимает. Но мы же есть? Мы есть, и это что-то значит?!

Вот и день прошел, вот и век, и больше —

Время сбора камней и теней…

* * *

— Прмн прмтр.

«Переменный параметр».

На верхнем дисплее замигал багровым адский стробоскоп: «2-1-2-2-1-2-2». Секунда, другая, и нагромождения массивов данных схлопнулись, родив пять компактных строк символов. Под ними плясала гопак дюжина восклицательных знаков.

— Крднт…

«Координаты»?

— Есть частичная расшифровка!

Реаниматор не поверил своим ушам: рыжий говорил раздельно, внятно, не глотая гласные. Даже интонации прорезались — тревога и возбуждение. На лбу парня выступил пот, желваки на скулах напряглись и мелко подергивались. Похоже, резкая смена скоростного режима далась ему нелегко.

— Координаты точки старта. Это ракетная атака!

«Ракетная атака? На нас?! Надо бежать в убежище?»

— Время запуска. Параметры траектории, цель…

Реаниматор остался на месте.

Девушка не отвечала. Она даже не смотрела на рыжего, сосредоточившись на мониторах — нет, на чем-то за мониторами, по другую их сторону. На ее персональном «иконостасе» мелькали карты местности и спутниковые снимки.

«Чёрт, да он же не с ней разговаривает! У него гарнитура. С кем он говорит?!»

— Идет отсчет. Время до старта…

На «централе» рыжего возникли цифры: 09:27.

— Время до поражения цели…

15:19.

— Вижу.

Распахнулась дверь с надписью «Служебный вход». В «аквариум» быстрым шагом вошел — вбежал! — Динеш. На нем тоже была гарнитура.

— Цель — это мы?

— Нет. Региональная подстанция № 110.

Смуглянка вывела на монитор карту области с алой отметкой.

— Тридцать два километра от нас?

— Тридцать четыре с половиной.

— Подстанция имеет отношение к нам?

Если Динеш ждал ответа, то зря: его собеседники промолчали.

— Это контакт! ЦИ сообщил нам координаты. Он ждет нашей реакции.

— Не только координаты. Точка запуска, цель, время подлета, параметры траектории…

— Да, я понял!

— Мы вычленили это из массива.

— Это только 0,017 % переданной информации.

— Остальное расшифровке не поддается.

— Работаем с тем, что есть. Тип ракеты известен?

Рыжий замешкался. В возникшей паузе всплыл хор встревоженных голосов:

— У Нопэрапона проблемы!

— Пульс…

— Давление…

Сквозь остекление было видно, что возле ложа Нопэрапона столпились врачи. Цифронавта трясло, как в лихорадке, или это только казалось Реаниматору — из-за спин коллег было плохо видно. Он дернулся — бежать, спасать! — и усилием воли заставил себя остаться на месте. На Динеша работают профессионалы. Они сделают все, что нужно, без вмешательства со стороны. Реаниматор и сам, явись кто к нему в реанимационную с добрыми советами, обматерил бы самозваного консультанта сверху донизу.

«Если и правда законтачило, то через него. Вон как парня колбасит…»

Что с Орфеем? Лежит, как и раньше, дрыхнет без задних ног. Губы? Да, шевелятся. Дрожат? Нет, просто шевелятся, как во время разговора. И пальцы… Он что, играет на гитаре? Да хоть на виолончели, лишь бы был здоров.

Хорошо, что звука нет. Только музыки нам сейчас не хватало! «Тореадор, смелее в бой…»

— Отключайте его…

— Нет!

Впервые невозмутимый Динеш сорвался. Рык начальства произвел, как говорится, неизгладимое: спецы заткнулись, вжались в кресла, стараясь не отсвечивать.

— У нас контакт! Поток идет по обоим каналам. Если отключить один…

Можно было подумать, что Динеш извиняется за свою вспышку.

— Мы не имеем права рисковать.

И горбоносый закончил сухо, официально:

— Врачи уже занимаются пациентом. Тип ракеты?

Вопрос адресовался рыжему.

— «Искандер-М».

На мониторе смуглянки возникла другая карта с отмеченной точкой пуска.

— Баллистика. Нужен…

— «Patriot». Или SAMP/T.

Гнев Динеша сладкая парочка проигнорировала. Они запросто перебивали начальство.

— Есть SAMP/T. Подстанция в зоне покрытия.

Еще одна карта с засечкой. Второй из концентрических кругов вокруг нее накрывал отметку подстанции.

— Срочно передайте им…

— Уже.

— Они ответили?

— Да. Послали нас по известному адресу.

— Почему?!

— Мы для них никто и звать никак.

Таймеры на мониторах вели неумолимый отсчет: 06:31–12:22. Динеш прожигал взглядом бегущие цифры.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.

Тон противоречил сказанному.

— Я могу… — начал было рыжий.

— Не нужно! — перебил его Динеш. — Я сам.

И выхватил из кармана айфон, как пистолет из кобуры. Миг, и он уже скороговоркой забормотал в трубку. Реаниматор навострил уши — нет, не разобрать.

Дальний хор тревоги не смолкал:

— Давление?

— Двести двадцать на сто пятнадцать…

— Продолжает расти…

— Пульс сто сорок…

— Сатурация падает…

— Мы его теряем…

Атипичная тахикардия, подумал Реаниматор. При увеличении частоты сердечных сокращений сатурация обычно возрастает, а у Нопэрапона она, наоборот, падает. Плохи дела, как ни крути. Он глянул через остекление — врачи склонились над ложем, заслонив пациента, видны были только его ноги.

Этого ему хватило. Лихорадочная дрожь уже перешла в конвульсии.

— Порядок.

Какой, к чертям, порядок?!!

— ПВОшники получили приказ и все данные. Готовятся к перехвату. Надеюсь, успеют…

А, это Динеш насчет кацапской ракеты.

— Его надо отключать! — рявкнул Реаниматор. — Срочно!

Динеш шагнул к наглецу. Сейчас ударит, понял Реаниматор.

— Отключайте!

Спецы уткнулись в компьютеры, торопливо вводя команды на отключение «Морфея». Не поможет, уверился Реаниматор. Поздно. Он это знал наверняка, он только не знал, откуда он это знает, и почему…

В груди расползся февральский холод. Так было всегда, когда ему предстояло сделать то, чего он зарекался больше не делать.

— Мне нужен доступ к базе медблока, — громко объявил Реаниматор. — В первую очередь к личным данным и медицинской карте Нопэрапона.

И добавил таким тоном, что брови Динеша поползли на лоб:

— С правами администратора.

* * *

Строки финальной части «Эвридики» рождаются здесь и сейчас. Орфей ждет, что двойник подхватит, и не ошибается. Двойник подхватывает, да. Но если Орфей рассчитывал, что двойник продолжит текст дальше, завершая песню, то происходит иное: двойник откликается теми словами, что уже были произнесены, только в переводе:

Двойник даже умудряется это спеть, уложив текст, как в Прокрустово ложе, на прежние ритм и мелодию. Тут обрезал, там отсёк, где-то растянул, вот и поместилось. Похоже, он до сих пор не видит разницы между машинным и поэтическим переводами.

Или видит? Понимает? Просто не может иначе, не умеет?!

Гитара в руках Орфея строит по-прежнему. Гитара в руках двойника начинает терять строй. Тени вокруг него движутся, вслушиваясь в диссонансы, сливаются в туманное марево, теряют индивидуальность. Свечи перед тенями моргают невпопад: гаснут, загораются вновь.

Трещат фитильки.

Сизые струйки дыма затягивают зеркало по краям.

Сейчас, мысленно говорит Орфей. Подожди, я сделаю.

И продолжает, словно отдавая пас на футбольном поле:

Дым рассеивается. В чехарду свечей возвращается система. Не прежняя, другая, но все-таки система. Гитара двойника восстанавливает строй.

Двойник отвечает:

Он запинается. Прикрывает вынужденную паузу инструментальным проигрышем — темой «Две души» из оперы Глюка «Орфей и Эвридика». Ну, вроде так и задумывалось. Глюк, он и есть глюк.

Нормально, смеется Орфей. Нормально.

Ты играй, я быстро.

И вслух делает повтор, чтобы закончить с разбегу, на гребне волны:

Последнее, что он помнит: гитара встает с его колен и делает шаг в зеркало.

— Не ходи за мной, ладно? — говорит гитара.

Эвридика.

Больше нет ничего. Ему кажется, что он напоследок слышит сирену воздушной тревоги, но это, пожалуй, всего лишь эхо прошлых снов.

* * *

Перед Реаниматором, как по волшебству, возник ноутбук: открытый и выключенный. В темном дисплее отражалось лицо. Реаниматору лицо не нравилось: хмурое, неприятное, чужое. И смутные фигуры за спиной: тоже не подарки на Новый год.

Так было всегда.

Ординаторская. Отражение в дисплее. Может быть, это он подключен к «Морфею»? И все ему снится, просто сон — атипичный, как тахикардия Нопэрапона? Может быть, треклятый контакт, если он есть, идет через него?!

Хватит рефлексировать. Работай.

Внизу врачи уже катили ложе с Нопэрапоном в медблок. Не поможет, подумал Реаниматор. И запретил себе так думать. Упал в кресло, которое вовремя пододвинул какой-то добрый самаритянин, потянулся к ноутбуку, но тот включился сам. На экране возникло окно «проводника», открылась папка «Нопэрапон». Он даже не успел кликнуть по ней «мышкой».

Кто это развлекается? Он должен сам!

Ага, смотрят, шутники. Рыжий со смуглянкой. Он погрозил им пальцем. В ответ оба кивнули — синхронно, как по команде, — и произнесли одними губами:

«Плюс. Работайте».

Так, файлы. Паспорт, ИНН, военный билет. Медицинская карта с историей болезни: справки, выписки, результаты анализов и обследований, назначения. Все, что нужно. Он принялся открывать файлы один за другим. Изменения он внесет только в один, но открыты должны быть все — чем больше данных, тем лучше.

Конюшенко Алексей Николаевич, сорок три года… Надо же! Когда Нопэрапон был в своем лице, он выглядел заметно моложе. Хорошо сохранился, красавчик. Или это ЦИ постарался?

Слева возникло окно: кривые разного цвета, чехарда цифр. Текущие показатели жизнедеятельности в режиме реального времени. Это не обязательно, но пусть будет.

Агония. Надо спешить.

Реаниматор сунул руку в карман и похолодел. Неужели забыл в палате?! Бегом туда и обратно? — нет, не успеть…

Ф-фух, вот они!

Старая потертая флэшка на шестнадцать гигабайт. Восковая свеча-«таблетка» в алюминиевом корпусе. Еще понадобится зажигалка. Она в другом кармане, вместе с сигаретами.

Комплект.

USB-порт. Флэшка. Как всегда, не той стороной, зараза! Есть, стала. Читайся! Готово. Форма 106. Скопировать в папку Нопэрапона. Открыть. Теперь свеча. Да, тут, рядом с монитором.

Он щелкнул зажигалкой. На удивление, та сработала с первого раза.

— Здесь нельзя с открытым огнем…

— Не меш-ш-ш-шаттть!

В сравнении с этим шипением предыдущий рык Динеша выглядел ласковой просьбой.

Реаниматор поджег свечу. Есть, занялась. Теперь — заполнить форму. 106/о-95, свидетельство о смерти. Регистрационный номер. Номера он вносил свои, личные, не имевшие ничего общего с официальными реестрами. Он помнил их наизусть.

Фамилия-имя-отчество. Копи-паст.

Возраст. Пол. Дата.

Точное время смерти.

Нет, не сейчас. Время он введет последним.

Кривые в окне дергались, цифры плясали. Ну же, держись! Еще пару минут! Тебе нельзя умирать, пока…

— Вы знаете, что делаете? — спросил Динеш из-за спины.

— Да.

Причина смерти. Геморрагический инсульт. Сойдет.

Тип свидетельства — предварительное.

Место смерти: страна, область… Адрес! Нужен адрес!

Кажется, Реаниматор выкрикнул это что есть силы, потому что Динеш сразу принялся диктовать.

Есть адрес.

Врач. Он ввел свои данные.

Холодно. Почему так холодно? Он знал, почему. Ледяная корка сковала тело, добралась до кончиков пальцев. Движения замедлились. Драгоценное время вытекало из вялых рук.

Нельзя. Надо закончить.

Подпись врача. Скопировать в буфер графический файл с флэшки.

Теперь — время. Он взглянул на часы в углу экрана — и, качнувшись в сторону, резко дунул. Дыхание вырвалось клубами пара. Свеча погасла мгновенно. Он ввел время и вставил подпись.

Сохранить файл.

Enter.

Кривые вытянулись в прямые линии. Цифры остолбенели, перестали меняться. Далеко, на пределе слышимости, раздался тревожный комариный писк. Реаниматор прилип взглядом к компьютерным часам, следя за бегом секунд.

…8…9…

Пора!

Копирование графического файла. Вставить.

В нижней части свидетельства о смерти наискось лег прямоугольный лиловый штамп:

АННУЛИРОВАНО

Врач. ФИО.

Подпись. Копирование графического файла. Вставить.

Дата. Время.

Свеча.

Онемевшие пальцы никак не могли справиться с колесиком зажигалки. Одна попытка… Вторая… Ну же!

Есть.

Оранжевый язычок лизнул обгорелый фитиль. Фитиль неохотно занялся. Стараясь не дышать, Реаниматор отвел назад зажигалку.

Горит!

Сохранить файл.

Всё. Осталось только ждать.

Десять секунд. Пятнадцать. Семнадцать. Одна из кривых шевельнулась. Ее пример оказался заразительным. Ожили и остальные, превратились в неровные синусоиды. Запульсировали, выравнивая ритм. Цифры показателей начали меняться…

Что это?!

А, рингтон телефона.

Динеш вскинул телефон к уху:

— Да? Понял. Спасибо.

И дал отбой.

— Из медблока сообщают: состояние пациента стабилизируется. Опасности для жизни нет.

Кто-то неуверенно брякнул: «Ура?» — и умолк в одиночестве. Реаниматор закрыл глаза. Холодно. Очень холодно. Так холодно, что сердце в груди билось о вечную мерзлоту.

Это пройдет. До сих пор проходило.

С каждым разом частичка холода оставалась в нём. Однажды накопится критическая масса. И тогда… Он запретил себе думать об этом. Достал из кармана пачку «Кэмела», закурил.

— Простите, здесь не курят…

Одного взгляда Динеша хватило, чтобы юнец в джинсах и клетчатой ковбойке заткнулся и побледнел.

— Вам еще что-нибудь нужно? — спросил горбоносый.

— Алкоголь.

— Что?!

— Крепкий алкоголь. Водка, коньяк, разведенный спирт — все равно. Грамм триста пятьдесят.

Он подумал. Уточнил:

— Пол-литра. Да, так будет лучше.

— У меня в кабинете. В секретере.

Юнец ринулся к выходу:

— Я! Я принесу!

— Две бутылки «Ужгорода», — Динеш бросил ему ключи.

Юнец ловко поймал их на лету:

— Нести одну?

Широко живем, подумал Реаниматор. Это лучше, чем спирт.

— Обе неси. Мне тоже нужно. Коньячные бокалы на полке выше.

— Может, закуски организовать?

— Мне не надо, — отказался Динеш.

— Почему? — удивился Реаниматор. — Язва?

— Прошу меня простить, — горбоносый замялся, — но я не могу есть вместе с вами. У каждого свои нюансы, правда?

Некоторое время Реаниматор переваривал эту мысль.

— А пить?

— Пить могу.

— Ну и хорошо. Мне тоже без закуски.

Он подбоченился:

— Закуска градус крадет!

Засмеялись. Загомонили. Напряжение спало. В гомоне утонула реплика девушки:

— Сбили.

Один Динеш услышал.

— Что?

— Сбили, — повторила смуглянка.

— «Искандер» сбили, — уточнил рыжий.

Они смотрели не на Динеша. Они смотрели на Реаниматора. Что горело в их глазах? Понимание? Сочувствие? Уважение? Разделенная сопричастность?

Все сразу?!

Если бы его спросили, он бы затруднился ответить. Но его, к счастью, никто не спрашивал. А потом юнец принес коньяк и два пузатых бокала.

— Дискриминация! — возопили спецы. — А нам?

— За ужином, — осадил алчущих Динеш. — Вам еще работать.

И наполнил бокалы.

Холод отпустил. Сегодня — отпустил.