— Дай сигарету, — говорит она.

— Ты же не куришь! — удивляется он.

Она повторяет:

— Дай сигарету.

Больше она не говорит ничего. Лежит, ждет.

Он протягивает руку, берет с подоконника пачку сигарет. В реальности нет таких длинных рук, чтобы дотянуться до подоконника, не вставая с кровати, но у сна своя геометрия, свои пропорции.

— Вот.

Она принимает от него цилиндрик «Винстона». Вертит в пальцах, слегка прикусывает зубами.

— Огня?

— Не надо.

Она лежит с незажженной сигаретой. Ее грудь смутно белеет в темноте. Грудь слабо движется: Эвридика дышит. Во сне она дышит, и это счастье.

Во сне она рядом.

— Не ходи за мной, ладно? — говорит она.

Он не отвечает. Он знает: каким бы ни был ответ, он все равно не успеет ничего сказать. На этих словах он всегда просыпается.

Луч солнца, вонзившись между шторами, тонкой спицей лежит на полу. За окном утро. Воет сирена воздушной тревоги.

Орфей один. Он теперь навсегда один, этого не изменить. Никто не придет, чтобы вывести его из пекла. Никто, даже Эвридика. Она старается, являясь во снах, но этого мало. Чудовищно, мучительно мало. Иногда Орфей благословляет эти сны, иногда проклинает.

На подоконнике лежит непочатая пачка сигарет.

* * *

Каштаны проржавели от жары.

Орфей брел аллеей сада по привычному, что называется, намоленному маршруту — от памятника Кобзарю к Университету. Нога с утра почти не болела, но служила кое-как, намекая, что в любую секунду готова превратиться в бесполезную тряпку. Скоро, убеждал ногу Орфей, наваливаясь на трость больше обычного. Уже совсем скоро, честное слово!

Видишь скамейку?

Нога вздыхала, скрипела. Соглашалась на еще один шаг.

По спине бил чехол с гитарой. Ну как бил? — хлопал, словно старый друг при встрече. Поверх чехла была прикреплена еще одна тросточка: легкая, белая, похожая на антенну. На такую не обопрешься, сломается. К счастью, зрение сегодня — наверное, в упрек ноге — служило верой и правдой.

В экстренных случаях Орфей уже научился выхватывать белую тросточку из креплений, словно шпагу из ножен, не сбавляя ходу.

Он шел, а в мозгу, как заезженная пластинка, вертелась случайная строка: «Каштаны проржавели от жары…» Что дальше? Ничего не складывалось. Небо, подумал он. Дальше небо. При чем тут небо?

Черт бы побрал эту жару! Пот так и течет.

«Каштаны проржавели от жары. Над ними небо, белое от зноя…»

Скамейка, напомнила нога. Пришли.

Упав на скамейку, ставшую за день теплой, нет, горячей от солнца, Орфей расчехлил гитару. Положил открытый чехол на землю перед собой, бросил туда купюру в десять гривен и горсть монет — на удачу. Настроил инструмент, размышляя, не достать ли усиление. У него с собой была автономная колонка — маленькая и узкая, она отлично помещалась во внешний карман чехла, — и беспроводной микрофон с петелькой. Все у него было, и ничего он не стал вынимать и подключать.

Не любил усиление. Пользовался при необходимости, но не любил. Это на крайняк, когда вокруг шумно, а сейчас что? Сейчас тишина.

Размял пальцы на теме прощания из «Шербурских зонтиков». Фильма Орфей не видел, к творчеству Мишеля Леграна был равнодушен, но это была мамина любимая песня. Когда-то он собрал целый сборник из одной-единственной темы — вокал и инструментал, джаз и эстрада, и французский шансон — и подарил маме на день рождения.

Давно было, он тогда еще жил вместе с родителями. Мама и сейчас зовет к ней в Луцк, верней, под Луцк, в лагерь для переселенцев, организованный пастором маминой церкви. Она зовет, он каждый раз обещает подумать — и не едет.

Ладно, хватит лирики. Работаем.

Орфей часто начинал с «Баллады масок». Можно сказать, почти всегда. Пел, не задумываясь, на автомате, потому что если задумываться, можно было сойти с ума.

На скамейку напротив присел старик — хорошо за семьдесят, сухой и жилистый, похожий на древесного палочника. Шорты-бермуды, черная футболка с черепом и надписью «AC/DC», бейсболка «Chicago Bulls». Сел, закинул ногу за ногу, подмигнул Орфею.

Орфей кивнул: привет, дядя Стас!

Дядя Стас залихватски переодел — перекинул! — бейсболку козырьком назад. И начал подпевать: еле слышно, чтобы не мешать. Сосед по дому, из углового подъезда, дядя Стас приходил сюда едва ли не каждый день. Если его не было, потом он всегда извинялся: давление, чтоб ему! Жена не пускала…

Как сейчас? Нормалёк, огурцом!

Старик считал себя не только, что называется, топовым поклонником Орфеева творчества, но и в каком-то смысле телохранителем. А что? Время тяжелое, народ на взводе, нервы шалят.

Всякое бывает.

Орфей сто раз говорил ему, что он, Орфей, — не то тело, которое стоит хранить. Дядя Стас отмахивался: какое ни есть, а тело. Еще послужит, говорил он. Ты еще меня переживешь.

В последнем Орфей не был уверен.

Шарканье подошв. Шорох шин по асфальту: велосипед, пара самокатов. Шелест листьев на ветру. Визг малышни на детской площадке. Фоном — деловитый спор еще трезвой, не слишком шумной компании, оккупировавшей столики под тентами. Плеск пива, льющегося из бутылки в пластиковый стакан.

«Каштаны проржавели от жары, и небо, одурелое от зноя, извёсткою стекает на земное…»

Только звуки. Никакого визуала, сплошное слепое пятно. И не потому что зрение вдруг решило взять отпуск. Оно, конечно, решило, не спросив хозяина, и взяло, и почти сразу вернулось на работу, но к такому Орфей привык.

Когда он пел, он жил звуками. Не песней, нет, — себя он не слышал, верней, не вслушивался, если в этом не было необходимости. Он жил бытовым шумом, царившим вокруг, дышал им, пил как воду. Думать при этом он мог о чем угодно, играть и петь это не мешало.

Тарелка борща? Холодное пиво? Почему бы и нет? Отличный повод для мечтаний. Это слушатель уверен, что певец на сцене — на скамейке в парке? — живет страстями музыки и болью слов. Певец же знает правду, но не спешит делиться ею направо и налево. Это зал живет, смеется и плачет. Певцу за глаза хватает той страсти и боли, с которыми он остается наедине.

Они всегда рядом, для этого не обязательно петь.

Далекий звук взрыва: это в области. Очень далекий, едва различимый. Машина, и та громче подпрыгивает на ухабе. Должно быть, кроме Орфея никто и не услышал. Если и услышали, не обратили внимания.

Привыкли.

Безумие. Вот это все — безумие. Пиво, взрыв, самокаты. Пацан на «рукоходе», вой сирены воздушной тревоги. «Каштаны проржавели от жары, и небо, одурелое от зноя, извёсткою стекает на земное — кафе, аптеки, улицы, дворы…» Настоящий, не придуманный ад.

«…улицы, дворы. Всё растворяет, превращает в прах…»

Ну да, парень, ты прав. Это ад. Где тебе еще быть, если не в аду?

И еще эта женщина. Подошла, села рядом. Третий день, подумал Орфей, играя гитарное соло. Третий, нет, уже четвертый день она приходит и садится рядом. Слушает, молчит. Дышит: спокойно, глубоко. Никто так не делает, все становятся напротив, или садятся на скамейку к дяде Стасу. Сесть рядом не приходит им в голову, только ей.

Он не смотрел на женщину. Раньше смотрел, когда она еще только была на подходе или уже шла прочь. Вот и запомнил. Брюнетка, черные волосы стянуты назад, собраны в узел на затылке. Полненькая, но в меру. Слегка за тридцать, может, тридцать пять. Темные очки похожи на улыбку: внешние углы оправы, удлиненные и заостренные, выгнуты вверх. Платье легкое, летнее. Ткань: африканские мотивы.

Босоножки.

Ничего особенного. И все-таки: четыре дня подряд.

Он снова повел по кругу инструментальный проигрыш, раздумывая, закончить или повторить первый куплет. Что петь дальше? «Коломбину и Арлекина» или «Балладу Рыжей Молнии»? Наверное, Коломбину, для разнообразия…

— Песенки поешь?

И еще эта женщина. Нет, не эта, другая. Она стояла перед Орфеем: толстая тетка с раскрасневшимся от жары, а может, от злости лицом. В руке она держала кошелку, набитую продуктами. Держала так, словно была готова в любой момент огреть Орфея кошелкой по голове.

Он уже знал, что произойдет дальше. В первый раз, что ли?

— Песенки, значит? Почему не на фронте?

Дядя Стас начал было подниматься со своей скамейки, но Орфей махнул ему рукой: не надо! Сам разберусь.

— Такие, как ты, по паркам, по тренажеркам…

— Комиссован, — сказал Орфей. — После ранения.

— Комиссованный он! Смотри, какой здоровый! Комиссар!

Тетка шагнула вперед:

— Вот и пел бы в окопе! Про войну…

— Непригоден к воинской службе, — сказал Орфей. — С пересмотром через шесть месяцев.

У него уже был один пересмотр.

Мог бы, кстати, и промолчать. Тетка к этому времени нащупала взглядом его трость. Орфей знал, что она видит: крепкую палку, с массивной «пяткой» из литой резины, способную выдержать вес взрослого мужчины. Краснота частично сошла с лица женщины, щеки покрылись пятнами. Из горластой тетки она быстро превращалась в обычную, немолодую, очень усталую домохозяйку.

Взгляд сместился на белую тросточку. Задержался, прилип.

— Ты же зрячий? — неуверенно спросила она.

Орфей пожал плечами:

— Местами.

Он всегда так отвечал, даже если его спрашивали: «Ты слепой?» Ответ годился для всех случаев. Правда, она универсальная.

— Ваш где служит? — спросил Орфей.

У них у всех кто-то служил. Сын, муж, брат.

— Под Покровском, сапер. Тоже после ранения, как и ты. Ногу осколками посекло, как и тебе…

Она вздохнула:

— Признали годным. И никаких пересмотров. Думаешь, чего я на тебя вызверилась? Он там, ты здесь… Много таких здесь.

И закрыла рот ладонью:

— Не таких. Прости, пожалуйста.

— Давайте, я для вас спою? — предложил Орфей. — Или сыграю?

— Спасибо, не надо. Давай лучше я…

Она полезла в кошелек.

— Я не приму, — предупредил Орфей. — Только не от вас.

— Ну что ты, я от сердца…

Она уже уходила. Торопилась, шла прочь; кажется, плакала. Ей было трудно идти вот так, быстрым шагом, ей не хватало ни сил, ни дыхания, но она старалась, как могла. Вот я дурак, укорил себя Орфей, глядя вслед. Безмозглая, бесчувственная скотина.

Только песен ей сейчас не хватало.

Коломбина, решил он. Коломбина и Арлекин. Поехали.

Большей частью его репертуар был на русском. Стихи пишутся так, как сами того хотят; стихи — высшая директива, не терпящая насилия. Упрямятся, воротят нос от любых перемен. Если ты скрипач, ты не заиграешь на саксофоне только потому, что скрипка объявлена вражеским инструментом. Еще на фортепиано — ладно, все скрипачи так или иначе играют на фортепиано. Но только на скрипке ты король, а на фортепиано — пианист средней руки, и пусть даже слушатель в массе своей не заметит разницы…

Ты заметишь, ты сам.

Переводить свои баллады на украинский Орфей стал после ранения, в госпитале. Кое-что перевел, не лучшим образом, но все-таки, и уже напел, накатал, освоился. Еще пару-тройку песен ему перевела поэтесса из Запорожья, с которой они познакомились в Фейсбуке. Он продолжал работать с переводами, но дело шло туго, медленней, чем хотелось. Словарного запаса хватало, в быту — с запасом, но разница в ударениях, когда слова в общем-то похожи, чередования предлогов, замена идиом и фразеологизмов — все это сбивало ритм, искажало рифму, обманывало, морочило голову.

Заводило в дебри, откуда он выбирался всклокоченный и усталый.

Вероятно, поэтому Орфей не уезжал в Луцк, к маме. В Харькове, несмотря на ежедневные обстрелы и бомбежки, к его репертуару относились спокойно, хотя тоже случались скандалы. А в Луцке или, скажем, во Львове за русскоязычную песню на улице можно было и по морде получить. Потом бы уже разбирались: фронтовик, инвалид…

Тяжелое время, да, дядя Стас? Народ на взводе, всякое бывает.

В мамином лагере он бы помалкивал. Грузил бы гуманитарку, водил машину, возил детей пастора в школу, а жену — по магазинам или к врачу.

Нет, не водил бы. Права у Орфея забрали.

Его слушали. Подходили, уходили. Стояли: долго или недолго. Бросали в чехол купюры и монеты. Шикали на случайных прохожих, когда те начинали шуметь.

Слушали, да.

Мальчишка лет трех уселся прямо на землю. Сунул палец в рот. Да так и просидел три песни подряд. Мать не трогала сына, ждала рядом.

Полтора часа. Почти два.

Хватит.

Горло село. Пальцы болят.

— Жарко, — сказала женщина, та, что все это время сидела бок о бок с ним, когда Орфей отложил гитару в сторону. — Каштаны погорели.

— Каштаны проржавели от жары, — машинально откликнулся он.

— Это стихи? — спросила она.

— Нет, — соврал он.

— Это стихи, — убежденно сказала она. — Я слышу ритм.

— Вы музыкант? Во время игры вы поглядывали на мои пальцы. Так делают музыканты.

Она засмеялась:

— Я бухгалтер. Честное слово, я бухгалтер, а это стихи.

— Пока что нет, — уточнил он. — Каштаны проржавели от жары, и небо, одурелое от зноя, извёсткою стекает на земное — кафе, аптеки, улицы, дворы…

— Еще! — потребовала она.

— Всё растворяет, превращает в прах…

Он замолчал.

— Еще!

— Это все. Я не знаю, что дальше.

— Едкая, — сказала она. — Известка, она едкая.

— Всё растворяет, превращает в прах… — Орфей задумался. — Гримасничает за моей спиною, вскипает едкой пеной во дворах…

Он улыбнулся:

— Да, вы правы. Едкая пена, самое оно.

— Пойдем, — она встала. — Я помогу тебе собраться.

— Куда? — спросил он.

Орфей знал, куда. Не в первый раз к нему подсаживались женщины. Не в первый раз говорили: пойдем. Сначала в кафе — выпить пива, съесть пиццу или мороженое; потом к нему — или к ним, как получится.

Не то чтобы это бывало слишком часто, но бывало.

— К тебе, — сказала она. — Я приготовлю тебе поесть. Дня на три, хорошо? Как у тебя с продуктами?

— Нормально.

Он пытался скрыть удивление. Кажется, безуспешно.

— Нормально, — повторил Орфей. — Я хозяйственный.

Она вздохнула:

— Значит, зайдем по пути в АТБ. Скупимся.

На скамейке напротив хихикал дядя Стас, старый черт.

* * *

В постели она оказалась сдержанной и нетребовательной.

Ему понравилось. Похоже, она не смущалась или страдала отсутствием опыта, просто такой была ее природа. Он и сам был рад этому: после плотного ужина и двух бутылок пива его разморило, начало клонить в сон.

— Как тебя зовут? — спросил он.

К этому времени они уже лежали рядом, мало-помалу проваливаясь в ленивую дрёму.

— Надежда, — ответила она.

Он хотел пошутить. Ее имя указывало верное направление для доброй шутки. Любой на его месте воспользовался бы возможностью.

Он хотел, передумал, промолчал.

— Вот и хорошо, — сонным голосом сказала она. — Не люблю банальностей.

— Когда тебя разбудить? — спросил он. — Тебе завтра, наверное, на работу.

— Завтра воскресенье, спи.

Воскресенье, подумал Орфей. Надо же, совсем забыл.

У него были сложные отношения со временем.

В начале первого он проснулся. Кажется, выла сирена, но проснулся он не из-за этого. Встал, сходил в туалет. Вернулся, взял телефон, вышел на кухню. Сел за стол.

Простые, механические действия.

Мессенджер Фейсбука мигал красной точкой. Непрочитанное сообщение. От кого? Он открыл мессенджер и задохнулся. Больше всего на свете Орфей сейчас хотел, чтобы зрение оставило его, а потом, когда зрение вернется, все окажется ошибкой, глюком, пустой маетой.

Зрение, чтоб его, работало как часы.

Эвридика

В сети 43 минут назад

Привет

Взломали аккаунт, понял он. Дыши, дурак, дыши. Обычный вдох, медленный выдох. Обычный вдох… Кто-то взломал аккаунт Эвридики и рассылает сообщения по списку френдов. Если я отвечу, меня попросят одолжить денег или проголосовать за незнакомую девочку на каком-нибудь дурацком конкурсе. Дыши, дурак! По ссылке на голосование будет вирус, или другая гадость, меня тоже взломают…

Обычный вдох, медленный выдох.

Эвридика.

В сети 43 минуты назад.

Окажись неведомый взломщик здесь, на кухне, Орфей убил бы его голыми руками. Убил и никогда не пожалел бы об этом.

* * *

— …завтра?!

Треск помех в телефоне.

— Да! Мне уже все бумаги на отпуск подписали.

— Жду! Жду-жду-жду! Я по тебе так соскучилась…

Кажется, она говорит что-то еще. Рядом прилетает, и последние слова Эвридики тонут в гулком «Бум-м-м!». С потолка сыплется пыль.

— …обстрел?

— Миномет. Восемьдесят двойка.

— …?!

— Нормально! Тут бетон, не пробьет.

— Береги себя! Приезжай скорее.

— Буду послезавтра.

В эфире с остервенением ломают сухой хворост.

— …послезавтра?

— Раньше не успею. Отсюда только на перекладных.

Он постарается. Он очень постарается. Но шансов добраться до Харькова в тот же день немного. Машина будет после полудня, и это «после» — понятие растяжимое.

Воет сирена. Это там, на другом конце линии. Звук дробится, отголоски звучат в терцию, распадаются на партии заунывного хора. Целая стая сирен вышла на охоту. Хочется заткнуть уши воском и плыть мимо, куда глаза глядят.

— Ты не дома?

У них в квартире сирена воздушной тревоги звучит иначе.

— От Зоркого Уха ничего не скроешь! — Эвридика смеется. — Я у Насти. Ну, Настя Шинкаренко, ты ее знаешь! Они с мамой и дочкой в Австрии. Квартира пустая стоит, Настя мне ключи оставила. Просила цветы поливать…

Шуршание мятой газеты. Свист осеннего ветра. Треск, будь он проклят.

— Эвридика! Ты меня слышишь?

Треск. Шорохи.

— Алло!

Громкий щелчок ставит жирную точку.

Тишина.

— Тут связь ни к черту! Я перезвоню.

Он перезванивает. Раз, другой, третий. Длинные гудки ползут из трубки пунктиром морзянки — тире, тире, опять тире. Ответа нет. Вскоре становится не до звонков, потому что кацапы опять лезут на штурм. Телефон? — нет, пулемет. Другая морзянка: точка, точка, точка. Целая россыпь точек. Отпуск начнется завтра, а сейчас надо отрабатывать по штурмовой группе.

Они отрабатывают. Всем взводом.

Ночует Орфей на КП батальона. Сюда он добирался под прикрытием сумерек, боясь пропустить завтрашнюю машину. С КП он набирает Эвридику. Раз, другой, третий.

Гудки. Ответа нет.

Сейчас везде связь ни к черту. И на передке, и в Харькове. Там, бывало, в некоторых районах после обстрела вообще вся связь на сутки пропадала. Сотовая, вайфай, мобильный интернет…

Он насилует мессенджеры: Viber, WhatsApp, Telegram.

Ответа нет.

Ночью ему снится Эвридика — удивительно, что он вообще смог заснуть. Орфей просыпается с улыбкой на губах. Сон в руку, убеждает он себя. И снова набирает Эвридику, отойдя подальше от КП, чтобы «не палить контору». Набирает до тех пор, пока не объявляется обещанная машина. Телефон практически разряжен. Зарядить? Нет времени.

Надо ехать.

На последнюю электричку до Харькова он не успевает. Ночует в хостеле райцентра. Набирает Эвридику. Телефон садится окончательно. Электричества нет. Ночь он проводит без сна.

В электричке он первым делом подключает телефон к розетке. Видит сообщение в Вайбере. Эвридика! Нет, это не от нее. Самойленко Алла Константиновна? Кажется, подруга.

Да, подруга.

Орфей смотрит на сообщение так, словно разучился читать. Так, словно ему написали на языке, которого он не знает. Буквы расплываются, строчки прыгают мячиками в такт перестуку вагонных колес. Этого не может быть. Это ошибка. Это не про нее. Это про кого-то другого. Не тот отправитель, не тот адресат…

Он знает: ошибки нет.

Он приезжает на похороны.

Разверстая могила меж отвалов земли: влажной, жирной. Закрытый гроб на паре табуретов. Венок, цветы. На лепестках — россыпь капель. Траурная лента: «Дорогой Веронике Даценко от коллег по работе…» Низкое серое небо давит на плечи. Срывается дождь, мелкий и зябкий. Орфей стоит с непокрытой головой. Холодные струйки сползают по лицу. Подруги Эвридики стараются не подходить к нему близко. Черные платки, черные зонты. Краткие слова соболезнования, и женщины пятятся, отходят в сторону. Иногда поглядывают в его сторону и сразу же отворачиваются.

Из родных — только он. Родители Эвридики во Франции, внучку Аленку забрали с собой — еще раньше, с самого начала…

Не важно.

На поминках он высидел час. Смотрел в стол. Молчал.

Так же молча встал и ушел.

Он не видел Эвридику мертвой. Ее похоронили в закрытом гробу. Прилет ракеты в дом снес целый подъезд. В этот чужой дом Эвридика пришла, чтобы полить цветы в квартире подруги. Она всегда выполняла свои обещания.

В гробу мог быть кто угодно. Эвридика в госпитале. Она среди неопознанных пострадавших, без сознания… Он обманывает сам себя, и стыдится этого

Хватит, так нельзя.

Эвридику опознали. Ее больше нет.

Она не любила свое имя: Вероника. Веру ненавидела, Нику терпела. Эвридикой назвалась сама, узнав, что его прозвище Орфей. Орфей и Ника? Нет, это никуда не годится. Орфей и Эвридика, вот так правильно.

Он предупреждал! Возражал. Требовал.

«У нас с тобой все будет иначе!» — смеялась она.

Да, иначе. Он бы и спустился в ад, чтобы вернуть ее, только ада нет. Спускаться некуда. Приходится довольствоваться тем, что есть тут, на земле. Вокруг, внутри, везде.

Ад есть. Эвридики нет.

Через три дня он запирает опустевшую, ставшую чужой квартиру. Возвращается в часть. Он хочет убивать. Он и раньше убивал, но по необходимости. Эвридика права, теперь все иначе. Он хочет убивать, очень хочет.

Больше он не хочет ничего.

Не осталось ничего, чего стоило бы хотеть.

* * *

— Сочиняешь? — спросила она.

Надежда стояла в дверях кухни, накинув на себя Орфееву рубашку.

— Ага, — соврал он.

— Прочитай.

— Всё растворяет, превращает в прах…

Он помнил уже написанное. Он понятия не имел, как продолжить.

— Гримасничает за моей спиною, вскипает едкой пеной во дворах…

Эвридика. В сети 43 минуты назад.

Нет, уже больше, чем 43.

— И снова перетянутой струною век дребезжит, и вновь банкует страх…

Она поежилась.

— …над миром, над страною, надо мною. Он говорит: «Смотри, смотри! Я над…»

— Дальше! — потребовала она.

— Все. Пока все.

Он не знал, что дальше. Он даже не знал, откуда это взялось.

— Идем спать, — сказала она. — Ночь на дворе.

* * *

Сегодня нога была покладистой. Не болела, не упрямилась.

Зрение напомнило о себе один раз. «Черный стробоскоп» — краткий, быстрый провал в абсолютную темноту. После неё мир вспыхивал с ослепительной яркостью. Тьма, свет, тьма, свет.

Все, норма.

Орфей машинально засек общее время: тридцать семь секунд.

Зрение пропадало по-разному: от двух-трех секунд до получаса. Только «стробоскоп» был точен, как швейцарский хронометр: всегда — тридцать семь секунд. Таблетки, капли, физиотерапия — ничего не помогало. Лучше не становилось; хуже, правда, тоже. В итоге он плюнул на процедуры и лекарства. К офтальмологу являлся после настойчивых напоминаний через «Helsi» — лишь бы отстали.

Ага, скамейка.

Ага, дядя Стас. Бейсболкой машет.

Надежды нет.

Ее сегодня не будет. Сказала: понедельник, работа допоздна. Обещала прийти вечером.

Орфей расчехлил гитару, задумчиво прошелся по струнам. Да, правильно. «Лестница в небо», Led Zeppelin. Чистый инструментал. Пальцы выпустили мелодию на волю, как птицу их клетки. Ветер затих, прислушался — и зашелестел в такт листьями каштанов.

Мысли текли сами по себе, отдельно от музыки:

Надежда касается его руки — красный «глазок» на иконке мессенджера —…There's a lady who's sure all that glitters is gold — пришло новое сообщение —…And she's buying a stairway to Heaven — …дай сигарету —…There's a sign on the wall, but she wants to be sure — далекое эхо взрыва — 'Cause you know sometimes words have two meanings — в небе парит птица; взмахивает крыльями, ловит ветер… — …Sometimes all of our thoughts are misgiven…

Закончив «Лестницу…», он без паузы начал «Балладу Рыжей Молнии».

Подходили. Останавливались. Слушали.

Шли дальше. Бывает.

В траве газона самозабвенно стрекотал кузнечик. Издалека долетел удар — звонкий и гулкий одновременно. Орфей вздрогнул. Нет, не сбился. Никто даже не заметил.

Еще удар. Еще.

Сваи. Это забивают сваи. Что-то строят.

Кажется, в районе Рымарской.

Рыжая Молния. Тот, кем хотелось бы стать. Повернуть время вспять, успеть, перехватить…

Тогда в сети появилось видео: кто-то заснял момент прилета. Орфей не хотел смотреть — и все равно смотрел. Раз, третий, десятый… Хищный росчерк ракеты, падающей на дом. Вспышка взрыва. Летят обломки. Подъезд рушится, вспухает клубящимся облаком дыма и пыли. Рыжее, серое, черное…

Зачем он пересматривал видео? Что надеялся увидеть, разглядеть? Другой, счастливый финал? Так мальчишки по десять раз пересматривают фильм, где герой в конце погибает. А вдруг, все-таки?..

«Балладу Рыжей Молнии» он написал в госпитале.

Слушали. Замерли. Молчали.

Дядя Стас подался вперед, готовый вскочить, стать вихрем, рвануть на помощь — подать стрелу, подставить плечо.

Потом все кончится, станет тихо, и скажет тревога: «Пас!»

Он спустится с неба, словно шутиха, истратившая запас,

Уже бесстрелый, уже безлукий, усталый, черный, немой,

Потрет тетивой избитые руки, вздохнет и пойдет домой…

Со стороны Сумской завыла сирена. Не «тревожная», полицейская. Кузнечик примолк — и застрекотал вновь. Ржавый лист шершаво мазнул по лицу. Унесся прочь, как напоминание о недописанном стихотворении.

Слова придут. Надо подождать.

Они всегда приходят.

Ему не аплодировали. Не благодарили. Молча клали купюры в чехол. Или не клали — подходили, стояли, не зная, что сказать, что сделать, и возвращались на прежнее место или уходили совсем.

Глаза. Взгляды. Скупые кивки.

Что теперь? «Баллада колпака»?

* * *

— Не, ты не понял! Там реально подъем на сорок про̀центов!

— А не прогон?

— Я тебе говорю! Конкретные пацаны, за базар отвечают…

Красномордый бугай: смоляной чуб-завиванец, бритые виски. Цветастая гавайка расстегнута до пупа, чтобы всем была видна волосатая грудь и монументальный крест на золотой цепи. Шорты «милитари»; тапки-сланцы на босу ногу.

Эксклюзивные, из бутика.

Бык-производитель. Минотавр.

Вертлявый живчик: смуглый, похожий на цыгана. Майка-сеточка, жилетка с дюжиной накладных карманов. Такие же поликарманные шорты. Бейсболка «Puma», кроссовки «Puma», темные очки в пол-лица.

Сатир.

Минотавр с Сатиром перетирали «за дела». Присутствие невольных слушателей волновало их чуть меньше, чем погода в северных провинциях Гондураса 17-го октября 1963 года. Оба были поддатые, но в меру.

Минотавр вещал, Сатир сомневался.

— С поставками косяков не будет?

— С поставками всё ништяк! Оселедця знаешь?

— Ну!

— Он у них на поставках.

Плюхнулись на скамейку рядом с дядей Стасом:

— Не, ну если так… если Оселедець…

— А я тебе про шо?!

— Парни! Прикрутите звук! Тут песню слушают.

Деловые люди поперхнулись. Уставились на дядю Стаса, как на живое недоразумение.

— И шо? — удивился Минотавр.

— Мешаете!

— Не кипеши, дед. Мы по делу базарим.

— Найди себе другое место, там и базарь! Парк большой.

— Та не, дед, ты не понял…

Минотавр жестом остановил Сатира.

— Нет проблем, дедуля. Песня? Ща всё разрулим.

Вставать ему не хотелось. Сделав героическое усилие, он оторвал зад от скамейки, вперевалочку двинулся к Орфею, расстегивая на ходу кожаный напузник. Дядя Стас дернулся было следом, но Минотавр ухмыльнулся через плечо, почуяв его движение:

— Не сипайся, понял?

— А если не понял?

— Я сказал — разрулю, значит, разрулю. Без этих, как их…

Подошел. Постоял. Покачался с пятки на носок.

Поглядел на Орфея сверху вниз.

— Без эксцессов, вот!

Бросил в гитарный чехол купюру: новенькую, хрустящую, тысячную.

— Все путём, Паваротти. Кто сказал, что художник должен быть голодным? Мудак сказал. Сходи в кафешку, пожри нормально, пивка выпей. Заработал.

И подвел итог:

— Концерт окончен.

— Насчет мудаков — это правильно, — согласился дядя Стас. — Заплатил? Молодец! А теперь гуляй отсюда. И этого забирай, с кармана̀ми.

Он уже не сидел на скамейке. Он стоял рядом с Минотавром.

— Не понял, дед.

— Чего тут непонятного? Кончил дело, гуляй смело!

— Я сказал: концерт окончен. Всё, расходимся!

— Ты концертмейстер? А то я смотрю, пальцы музыкальные.

— Пальцы? Не понял.

— Гнешь, аж завидно!

Минотавр ласково прихватил дядю Стаса за затылок. Притянул к себе — так, что старик лбом уткнулся ему в грудь. Со стороны могло показаться, что он дружески обнял пожилого приятеля, но Орфей прекрасно слышал, что шепчет Минотавр на ухо мелкому, вредному старикашке:

— Ты, дедуля, охолонь. Сядь на скамеечку, прими таблеточку. И топай, топай к своей бабуле. Жара вон какая, да? Как бы тебе не поплохело…

Орфей знал, что будет дальше. Вот беда, обреченно подумал он.

Вот несчастье.

Юркой рыбкой дядя Стас нырнул под волосатую лапу. Вынырнул сбоку, как черт из табакерки, — и заплясал, застрочил швейной машинкой. Твердые костлявые кулачки шрапнелью втыкались Минотавру под ребра. В челюсть. В глаз. Снова под ребра.

Снова в глаз. Опять в глаз.

В ухо.

— Гых! — выдохнул Минотавр.

Казалось, он лишь сейчас сообразил, что вообще происходит. Вслепую, кряхтя от боли, он попытался зацепить вредного — очень вредного! — старикашку пудовым кулаком. Увернувшись, дядя Стас всадил в оппонента еще одну пулеметную серию.

Голова-корпус-голова.

Минотавр шатнулся. Устоял. Лицо его было в крови: нос разбит, губа расквашена. Левый глаз стремительно заплывал. Он взревел, замахнулся; пропустил серию прямых. Дядя Стас отскочил, разрывая дистанцию. Сократить ее вновь он не успел: между драчунами вклинился Сатир.

— Брек! Брек, пацаны!

— Да я его… Урою!

— Брек, я сказал! Расходимся!

— Полиция! Я вызываю полицию! — грянул запоздалый вопль.

Крашеная блондинка суматошно рылась в сумочке, искала телефон.

— Уходим! Уходим, понял?

Сатир тащил Минотавра прочь. Минотавр вяло сопротивлялся, но шел. На ходу он то и дело оглядывался. Сплевывал кровь.

— Ты, козел старый! — прохрипел он шагов с двадцати. — Да я тебя… Я ща сам ментов вызову!

— Валяй! — смеясь, откликнулся дядя Стас. — Расскажешь им, как дедушка на восьмом десятке тебе рожу побил! Так в протокол и запишем!

— Иди! Иди уже! — шипел Сатир.

И тащил, тащил приятеля прочь.

— А я всё заснял! — радовался парень лет шестнадцати, размахивая айфоном. — Это супер! На Ю-Тьюбе топчик будет! А в Тик-Токе — вообще!

— Пошли! Ну их нахер! Пошли…

— Зря ты это, дядь Стас, — сказал Орфей. — Не надо было…

— Надо! — с непоколебимой уверенностью заявил дядя Стас. — Ибо нефиг!

— У него нервы. У него подъем на сорок про̀центов.

— У всех сейчас нервы! И у меня тоже.

Заслуженный тренер Украины по боксу, многократный призер чемпионатов Европы, дядя Стас был доволен, как ребенок. Нет, он был счастлив. Да, в легком весе. А что, мухачи не люди?

Не всякому дано вернуться в молодость. Это надо уметь.

Дядя Стас умел. Ну, по-своему.

Мальчонка лет трех, топоча сандаликами, подбежал к дяде Стасу. Некоторое время, задрав голову, смотрел на старика с нескрываемым восторгом, нет, с обожанием, как юный язычник на резного идола-громовержца, а потом протянул ему початую бутылку лимонада.

Дядя Стас растерялся. Возможно, впервые в жизни.

— Берите, берите! — крикнула молодая женщина, должно быть, мать юного водоноса. — Вам сейчас хорошо бы водички попить…

— Хорошо, — согласился дядя Стас. — Спасибо, парень!

Мальчонка расцвел, застеснялся и удрал под прикрытие матери.

— Зачем ты его? — спросил Орфей, глядя, как старик пьет из горлышка. — Ты же его провоцировал.

— Я? — булькнул дядя Стас. — Кого? Быть не может!

— Не морочь мне голову. Вот оно тебе надо? Посидели бы и ушли. Я бы поиграл, пока они перетирают. Без песен. А так…

— Нормалёк! — убежденно отозвался дядя Стас. — Все так, как и должно быть. Ты просто молодой еще, не понимаешь. Этот козел что?

Он указал рукой в ту сторону, куда скрылся посрамленный Минотавр:

— Он бежит с позором! А я что?

Старик потряс бутылкой:

— А я стою и пью холодный лимонад.

— Стою и пью холодный лимонад, — машинально повторил Орфей. — Каштаны проржавели от жары. Да, все должно закончиться именно так.

— Именно так! — подтвердил дядя Стас. — Сто процентов!

Сказать по правде, он не понял, к чему клонит его подопечный. Но переспрашивать не стал. Знал за Орфеем разные странности, привык.

* * *

* * *

— Дай сигарету, — говорит она.

— Ты же не куришь! — удивляется он.

Она повторяет:

— Дай сигарету.

Больше Эвридика не говорит ничего. Лежит, ждет.

Он протягивает руку, берет с подоконника пачку сигарет.

— Не ходи за мной, ладно? — говорит она.

Он не отвечает. Он знает: каким бы ни был ответ, он все равно не успеет ничего сказать. На этих словах он всегда просыпается.

Этот сон, думает он, глядя в потолок. Этот сон, будь он неладен. Я надеялся, что с появлением Надежды сны прекратятся. Одна Надежда спит рядом. Ничем не похожа на Эвридику, ничем. Другая надежда только что умерла.

Сколько времени?

Стрелки часов — двуострое копье.

Тридцать пять минут первого.

Иногда Орфею кажется, что это не сны, а верлибр, свободный размер бесконечного стихотворения, которое он обречен повторять и повторять, пока все не закончится естественным образом.

Он встает — осторожно, чтобы никого не разбудить. Ни живую, сбросившую легкое одеяло на пол, ни мертвую, засевшую в памяти, словно заноза. Пусть обе спят, так лучше. Берет с подоконника телефон, пачку сигарет, и выходит на кухню.

Закуривает.

Пальцем разблокирует телефон. Смотрит на экран.

Телеграм:

«Активизировалась тактическая авиация рф: есть угроза пуска УАБ. Количество травмированных после обстрела села Буды выросла до…»

Мессенджер Фейсбука мигает красной точкой. Непрочитанное сообщение.

Эвридика

В сети 14 минут назад

Привет

Он задыхается от злобы: лютой, кромешной. Тычет пальцем в узкое окошко ответа. Набирает текст: быстро, не давая себе опомниться, прекратить, отступить на шаг.

Палец горит. Такое впечатление, что его сунули в огонь. Это не палец, это сигарета. Кончик с ногтем тлеют, искрят, мигают красными рисками уведомлений о непрочитанных сообщениях.

Иди нахер сволочь!

Ответ возникает в чате, на синем фоне. Ответ отправлен.

Справа от ответа появляется аватарка Эвридики.

Ответ прочитан.

Эвридика сейчас в сети.

В нижнем левом углу пляшет многоточие. Взломщик набирает текст.

Ты как? Ты в порядке?

Орфей сминает недокуренную сигарету. Оставляет в пепельнице, убирает руку подальше. Очень хочется запустить пепельницей в окно. Нет, нельзя.

Окно разобьется. Надежда проснется.

Испугается.

Он не будет бросать пепельницу. Не станет отвечать. Сотрет чат. Заблокирует взломщика, кем бы он ни был, гадина. Забудет навсегда. Что он еще сделает?

Ничего.

Палец гуляет по буквам. Отвечает.

Зрение мигает, уходит, возвращается. Врачи в постановлении ВВК написали: «Атипичные последствия контузии». И дальше мелким шрифтом всякую белиберду: «…в тяжелом состоянии сохраняется только светочувствительность…». А что еще они могли написать? Отслоение сетчатки? Не подтвердилась. Вывих хрусталика? Ограничение движения глаза?!

Не подтвердились.

Пальцу не нужно зрение, он и так все знает. Буквы — его стихия.

Нет. Не в порядке. Я не в порядке.

Как ты?

Минута. Две. Три. Вечность.

Пляшет многоточие. Исчезает. Возникает снова.

Приходит ответ:

Не знаю.

Орфей тупо смотрит на экран. Все прекрасно видит; лучше бы не видел. Ошибся, думает он. Это ошибка, какие могут быть сомнения? Вместо «Как ты?» палец своевольно набрал «Где ты?»

Это все палец. Иначе и помыслить нельзя.

Где ты?

Не знаю.

* * *

Маршрутка козлом скакала на ухабах. Отчаянно лязгала, дребезжала подвеской, бампером и бог знает чем еще. Дороги в городе ремонтировали, особенно после прилетов, надо отдать коммунальщикам должное. Но руки у дорожников доходили не везде, да и «латочный» ремонт спасал ненадолго. А капитально перестилать асфальт во время войны…

Орфей не жаловался. Ну, трясет. Нормально. На передке такая дорога была бы вообще за счастье.

У ворот кладбища стояли тетки с цветами. Ага, розы. Чайные, светло-кремовые. Эвридика их любила.

— Три штуки, пожалуйста.

— Три?

Чему она удивилась? А, нечетное число. Это для живых. На могилу положено четное. Кем положено? Почему? Какая разница? Он не собирался воевать с традициями.

— Четыре. Конечно, четыре.

Заплатил, не торгуясь. Хромая больше обычного, заковылял к воротам.

Зрение отказало, едва он прошел через калитку, расположенную слева от ворот. Шаг, другой на территорию кладбища — и перед глазами упал плотный черный занавес. Белую тросточку, как назло, забыл дома. Впрочем, неважно. Территория кладбища — Terra Incognita, он не стал бы бродить здесь вслепую, хоть с тросточкой, хоть без.

Орфей вызвал в памяти последнюю зафиксированную взглядом картинку. Аккуратно сместился на два шага влево, чтобы не торчать у людей на дороге — и принялся ждать, когда отпустит.

Он не был здесь со дня похорон. Зачем? Он и так помнил Эвридику. Писал стихи и помнил. Пел и помнил. Говорил по телефону, помнил. Варил суп… Могила не ассоциировалась у него с Эвридикой, живой или мертвой.

А тут вдруг потянуло.

Черная завеса исчезла так же внезапно, как и объявилась. Орфей заморгал, заново привыкая к обрушившемуся на него миру. Зрение быстро пришло в норму: было пасмурно, яростное солнце пряталось за ползущими по небу низкими тучами. Влажная земля па̀рила после ночного дождя, нагнетая духоту.

Дорогу он помнил плохо. Шел почти наугад, забредал бог знает куда: квартал с монументальными надгробиями и мраморными стелами, потом — ветхие, заросшие травою могилы — вековой давности? — проржавевшие оградки, покосившиеся кресты. Чудом нашел то, что искал: дальний сектор, пологий холм, похожий на лысину погребенного великана; сквозь серо-желтую плешь пробиваются редкие зеленые травинки.

До могилы Эвридики — метров семь.

Скромная стела из прессованной гранитной крошки. Даценко Вероника Андреевна. Черно-белое, обработанное «под сепию» фото. Даты жизни. Символическая оградка по колено.

Всё.

Вероника, подумал Орфей. Ты не любила свое имя. Надпись на стеле словно фиксировала: здесь похоронен кто-то другой. Другая. Не ты.

Может, потому я сюда не приходил?

На могиле лежали засохшие цветы. Не разобрать, какие: лепестки оторвал и унес ветер. Орфей собрал сухие ломкие стебли, отложил в сторону. Положил вместо них розы. Рука дрогнула, и розы легли — упали! — наискось, как нотный знак диеза.

Пусть лежат как есть.

— Это я. Вот, пришел.

Рядом с могилой добрые люди вкопали низкую скамеечку. На похоронах ее здесь не было. Очень кстати. Нога с самого начала прозрачно намекала, а сейчас вопила открытым текстом: «Отдых! Мне нужен отдых! Не то отвалюсь!»

Со вздохом облегчения Орфей опустился на скамейку. Вытянул ногу: вот так, хорошо. Попытался вызвать в памяти Эвридику — живую, смеющуюся, или сосредоточенную, с упрямой складкой меж бровей. Ничего не получалось.

Здесь — не получалось.

Могила. Кладбище. Уходят вдаль кварталы городской застройки. Красно-серые пиксели крыш частного сектора. Строгие параллелепипеды многоэтажек. Девственно-белые, уцелевшие; почерневшие и искореженные от прилетов. Нагромождения промзоны, переплетения труб и коммуникаций. Зелень парков и скверов, серебристый проблеск реки…

Он достал сигареты. Можно ли курить на кладбище? Наверное, можно. Вот и ржавая жестянка для окурков. Эвридика, ты не против?

…дай сигарету. Не ходи за мной, ладно?

Орфей загасил окурок в жестянке. Порыв ветра ударил в лицо, взъерошил волосы, намекая: засиделся, пора и честь знать! Он поднялся со скамейки, опираясь на трость. Что ноги? Держат. Уходить не хотелось: так бы и сидел тут…

Достал из кармана телефон. Проверить почту? Нет. Не здесь. Тучи разошлись, солнечный блик, отразившись от экрана, мазнул по глазам. Орфей обошел могилу — так, чтобы солнце оказалось за спиной — и сделал снимок.

Могила и «диез» из чайных роз.

На остановке, ожидая маршрутку, он зашел в сеть. Открыл аккаунт Эвридики в Фейсбуке. Он не заходил сюда со дня похорон. Последний ее пост — за два дня до смерти. Фото дизайнерского проекта для фирмы заказчика: один из вариантов. Он так и не пригодился, вспомнил Орфей. К заказчику ушел другой. А Эвридике, похоже, больше нравился этот.

Ниже — скорбные посты от подруг и коллег по работе:

«Как же так?! Не верю…»

«Светлая память…»

«Спи спокойно. Увидимся…»

Кладбище. Еще одно кладбище, только виртуальное. Цифровое надгробье, цифровые венки, цифры-цветы…

Он открыл окно нового поста.

«Помню. Люблю.»

И прикрепил фотографию: «диез» на нотном стане могилы.

Лязгнула, останавливаясь, маршрутка. В салоне было полно народу, но сзади у окна нашлось свободное место. Когда раздолбанный участок дороги закончился и под колеса лег ровный асфальт, Орфей снова достал телефон.

В мессенджере новых сообщений не было.

В аккаунте Эвридики под свежим постом с фотографией…

…в аккаунте Эвридики…

…под постом с «диезом»…

Стало трудно дышать. Кровь ударила в виски.

…два новых комментария.

Эвридика: Спасибо.

И ниже, допиской-постскриптумом:

Эвридика: И за сигареты тоже.

Сигареты? При чем тут сигареты? Он рефлекторно цеплялся за второстепенное, несущественное, боясь впустить в себя отчаянную, невозможную веру. Сигареты. Какие еще сигареты?

Что это значит?!

Орфей проверил все карманы. Два раза. Три. Пачки «Винстона» не было. Он открыл фото с кладбища, увеличил до предела. Смотрел, смотрел, смотрел. Зрение работало, как у здорового; лучше, чем у здорового.

Початая пачка «Винстона» лежала на краю скамейки.

* * *

— Творожок, — пропела Надежда. — Хороший, фермерский.

Она пересыпала килограмм творога из пакета в кастрюлю:

— Всегда у них беру, в «Салтовском».

— Яичница, — капризно возразил Орфей. — Хочу яичницу.

— Видела я твою яичницу. Смерть под парусом. Обойдешься.

— Хочу. С помидорами.

— Ага, с помидорами. Паприка обычная, паприка копченая. Хмели-сунели. Гималайская соль. И перца черного три ведра.

— Ты преувеличиваешь, — сказал Орфей.

— Майонез смешать с горчицей, — ораторствовала Надежда, набирая порции творога, определенные ею на завтрак, в тарелки. — Намазать сверху, как штукатуркой, еще и сбоку ляпнуть столовую ложку.

— Десертную, — уточнил Орфей.

Порции казались ему неоправданно жалкими.

— И кетчуп. И хлеба от пуза. Съесть, обрадоваться и сразу умереть.

— Ну, — буркнул он, — я пока что живой.

Надежда срезала уголок у пакета со сметаной:

— Так и я живая. Потому что не ела твою яичницу. Ешь творог, в нем кальций. Тебе нужен кальций. Вот, побалуй себя сметанкой.

В левой руке Орфей держал ложку. В правой — телефон.

Эвридика сейчас в сети.

Эвридика: Ты где?

Орфей: дома.

Эвридика: Что делаешь?

Орфей: ем творог.

Эвридика: Творог? Ты один?

Орфей: нет.

Эвридика: Как ее зовут?

Орфей: Надежда.

Эвридика: хорошее имя.

Орфей: она не любит банальностей.

Зачем он сказал, что дома и не один? Хотел уязвить? С кем он вообще разговаривал? Не взломщик, это уже ясно. Любитель розыгрышей? Все, что было сказано, могло быть сказано кем угодно.

Не сказано. Написано. Какая разница?

— Тебе надо открыть ФОП, — сказала Надежда, ловко управляясь с творогом. — Я помогу.

— Зачем? — удивился Орфей.

— Индивидуальная творческая деятельность. Запишешь альбом, сделаешь рекламу в сети. Станешь знаменитым.

— У меня есть альбом. — сказал Орфей. — В сети.

— И что?

— Ничего. Ну, почти ничего.

— Надо рекламировать. Выкладывать клипы. Делать стримы.

— Зачем?

— Не знаю, — призналась Надежда. — Все так делают.

— У меня пенсия, — сказал Орфей. — Военная пенсия по инвалидности.

— Какая группа?

— Вторая. И единоразовая помощь при ранении. Уже получил.

— То есть деньги у тебя есть?

— Есть.

Ему был неприятен этот разговор.

Эвридика сейчас в сети.

Эвридика: творог? Вот, смотри.

Получено вложение.

Фото: вместительная глиняная миска с двумя пузатыми колбасками. К колбаскам прилагаются яичница из одного яйца, внушительный ломоть поджаренного бекона, две половинки помидора, слегка поджаренные по разрезу, и горка маринованных шампиньонов.

Эвридика: английский завтрак. Смотри и завидуй.

Орфей: зараза. Это я не тебе.

— Хороший сонет, — сказала Надежда. — Отличный. Каштановый.

Она отхлебнула кефира:

— Песня будет?

Орфей пожал плечами:

— Не знаю. Вряд ли.

— С кем ты переписываешься?

— Так, — уклончиво ответил Орфей. — Надо кое-что записать.

— Новое стихотворение?

— В каком-то смысле.

Она не стала упорствовать. Замолчала.

Эвридика была в сети минуту назад.

Эвридика сейчас в сети.

Эвридика: хороший сонет. Мне понравилось.

Орфей: я рад.

Эвридика: Перевод сделал?

Орфей: нет.

Эвридика: врёшь. Сейчас, я быстро…

Вчера вечером Орфей опубликовал «Каштановый сонет» в своем блоге. Добавил фото: аллея в саду. Поставил тег на страницу Эвридики. Зачем? Он не задумался над этим, потому что если бы задумался, снял бы отметку.

Перевод сонета он действительно сделал, и быстрей обычного. Но публиковать не стал, отложил на пару дней.

Эвридика: ага, вижу. Каштани проржавіли від жари…

Орфей: что ты видишь?

Эвридика: …і небо, одуріле та бліденьке, вапнею витікає в сьогодення…

Орфей: ?!!

Эвридика: Стою та п'ю холодний лимонад. Хорошо получилось, мне нравится. Надежде понравилось?

Орфей: не знаю. Вапня — это правильно?

Эвридика: Вапно — известь. Вапня — известка. Вапняк — известняк. Осадова гірська порода, що складається головним чином з кальциту з домішками глинистого матеріалу, кремнезему, оксидів заліза та інших.

Орфей: ну?

Эвридика: правильно.

Она не могла этого знать. Или могла?

«…з домішками глинистого матеріалу, кремнезему…»

«Каштани проржавіли від жари,інебо, одуріле та бліденьке…»

Перевод сонета лежал на телефоне в «Заметках». Его никто не видел, кроме Орфея. Кальцит, подумал Орфей. Кальций. С примесями.

Ешь творог, придурок, в нем кальций. С примесями сметаны.

Эвридика сейчас в сети.

Эвридика: Дядя Стас в своем репертуаре. Топчик на Ю-Тьюбе.

Орфей: где?

Эвридика: Вот. Ты тут тоже есть.

— Покажи, — сказала Надежда. — Ну покажи!

Орфей развернул телефон.

— Красиво, — сказала Надежда. — Впечатляет.

Она с интересом досмотрела видео, на котором дядя Стас укрощал Минотавра, до конца. Жестом попросила включить повтор.

Орфей включил.

— А вот и ты, — сказала Надежда. — На скамейке.

— Да, — согласился Орфей. — Попал в кадр.

* * *

* * *

Oxana: Язнаю, знаю что это не он!!!!! Саша погиб, мы его похоронили…

Realist: Тогда зачем отвечать?

Kazimir: Realist, ты что, вообще не въезжаешь?

Oxana: А как иначе? Как?!!! Он мне пишет… Я ему… Как будто он живой… Если перестану… Это как если б я его бросила!! Предала!!!!!

Kazimir: Oxana, прости, что спрашиваю… Он тебе пишет как раньше? Ну, в смысле фразы строит?точки, запятые, смайлики ставит?..

Oxana: Да! Вот точно как раньше писал!

Realist: Развод это. Потом денег просить станут…

Перетятько: ИПСО!

Singular: Для развода или ИПСО слишком сложно. Это сетевые слепки личностей в интерактиве тестируют. Об этом еще года три назад писали. ИИ + нейросеть. Сбор данных, анализ, интеграция в цифровую псевдо-личность…

Что, если он не один такой? Кому пишут оттуда?

Эта мысль пришла к Орфею перед рассветом, когда за окном едва начало сереть. В выцветающем небе медленно гасли звезды. Сторожевым псом, подхватившимся спросонья, взвыла сирена воздушной тревоги. Она разбудила Орфея, а может, и не она: внезапная догадка возникла на миг раньше, пинком вышвырнула из мутного забытья, а сирена лишь добавила звуковое сопровождение.

Что, если он не один такой?!

Перетятько: ага точно! воттак ИПСО и деалют!

Kazimir: Кто делает?

Перетятько: моксали! кто жеще?!

Kazimir: Овчинка выделки не стоит. Ты представляешь, какой на это нужен ресурс? А какой в итоге результат?

Oxana: Не было никакого ИПСО! И денег у меня не просили!

Realist: Значит, еще попросят.

Singular: Это IT-корпорация. На украинцах эксперименты ставят. Во время войны эмоциональный резонанс сильнее.

Oxana: Мы с ним просто разговариваем… Переписываемся.

Singular: ВСША чуть что сразу в суд подадут. Или в Европе. Потом не расплатишься…

Oxana: Как раньше… Когда он был жив… Я думала… может я не одна такая? Может у кого-то еще?..

«Не одна,» — выдохнул Орфей.

Он не мог дождаться, когда Надежда наконец уйдет. Не намекал, не торопил — ни словом, ни взглядом. Боялся обидеть, оттолкнуть. Кажется, он успел к ней привязаться. И все-таки сгорал от нетерпения.

Она почувствовала. Обиделась? Он не знал.

Почему он решил, что кто-то станет делиться подобным в сети? Наверное, потому что в сети сейчас делятся всем. Даже безумием. Мучительным, желанным… Чего он хотел? Найти товарищей по несчастью? Счастью?!

Найти подтверждение. Опровержение. Объяснение. Найти хоть что-нибудь! Кого-нибудь…

Два с половиной часа поисковых запросов. Веб-серфинг. Переход по десяткам ссылок. Он вышел на этот чат — и завис, прилипнув к экрану.

Kazimir: Oxana, ты не одна такая.

Oxana: Kazimir??!

Kazimir: У меня брат погиб. На фронте. Потом начал мне писать. Через два месяца…

Realist: Меня тоже так разводили. Не на того попали.

Kazimir: Realist, мы третий месяц переписываемся. Если это разводняк, зачем столько ждать?

Перетятько: чтоб ты дургих удебил! дождуться чтоб поверили и тсанут всем свое ИПСО гурзить! или деген порсить…

Singular: Kazimir, ты же понимаешь, что это эмуляция? Качественная эмуляция…

Эмуляция. Орфей думал о чем-то подобном. Псевдо-личность, созданная нейросетью с ИИ. Собрали все посты Эвридики в соцсетях, личную переписку в мессенджерах, комментарии, фото, видео, картины, проекты по работе, извлекли данные из личных кабинетов в «Дії», «Helsi», бог знает откуда, скомпилировали, скопировали стилистику и пунктуацию, любимые обороты, смайлики…

Это могло бы все объяснить.

Нет, не все.

Kazimir: Я задавал ему вопросы. Ответить мог только он.

Oxana: Я тоже! Он… Никто кроме нас с Сашей этого не знал!

Singular: Ну?

Realist: Ну?

Kazimir: Oxanaвыше уже ответила. У меня было то же самое.

Singular: Это ничего не доказывает. Информация могла попасть в сеть. Не обязательно текстом. Ты знаешь, что разговоры по мобильному записываются и хранятся у провайдера в течение трех лет?

Перетятько: шо все?!!

Singular: Часть — однозначно. Может, все.

Перетятько: бля язнал шо занами селдят!!!

Kazimir: Singular, я понимаю, в это трудно поверить. Я и сам не верил. Но мы с братом по телефону об этом никогда не говорили. Не было надобности.

Singular: И?..

Kazimir: Я думаю, это нечто большее, чем эмуляция.

Нечто большее. Что?!

— Дай сигарету.

— Ты же не куришь!

Сон. Повторяющийся сон.

И продолжением сна — комментарий с аккаунта Эвридики:

Спасибо.

И за сигареты тоже.

Пачка сигарет лежит на краю кладбищенской скамейки.

* * *

Город — раскаленная сковородка.

Жарятся дома, улицы, автомобили. Вкрапления зелени для вкуса. Зыбкое марево стоит над проспектами. Мертвый горячечный штиль; бешеное солнце хохочет в зените.

Лишь здесь, на вершине холма в дальней части кладбища, имело место хоть какое-то движение воздуха. Орфей стоял в семи шагах от могилы, в тени старого вяза-одиночки. На скамейке он бы долго не высидел.

— Ты не обидишься? Ну, что я вот так, в стороне?

Эвридика не ответила. Он и не рассчитывал на ответ.

Вот уже неделю он приезжал сюда. Каждый день, без исключений — словно наверстывал, искупал свое долгое, непростительное отсутствие. С цветами, без цветов, но всегда — с сигаретами.

Надежда предупредила, что пропадет на неделю. «Плановый аврал» на работе, косяки квартальных отчетов от ФЛП и юрлиц, которых обслуживала их бухгалтерская контора. Только успевай разгребать!

В ее отсутствие Орфей и зачастил на кладбище.

— Думаешь, я начну тебя расспрашивать? Задавать вопросы? О том, что можем знать только мы с тобой?

Он достал из пачки сигарету. Повертел в пальцах, закуривать не стал. Так делала Эвридика в его снах.

— Ты читала тот чат. Уверен, читала. Вместе со мной, да?

Прихватил фильтр «Винстона» губами. Перебросил сигарету в угол рта. Пробормотал невнятно:

— Не буду я тебя спрашивать. Ни о чем не буду.

Щелкнул зажигалкой: раз, другой. Огонь упрямился, прятался.

Ну и ладно.

— Я что, Шерлок Холмс? Светило науки? Зачем мне правда?!

Теперь он всегда оставлял здесь початую пачку сигарет — на скамейке, или прямо на могиле, рядом с «диезом» свежих роз. Это казалось важным: пачка должна быть початой, не запечатанной. Вдруг Эвридика не сумеет ее открыть?

Безумие? Хорошо.

— Я тебя люблю. Мне этого достаточно. А тебе?

На следующий день пачка неизменно исчезала. Сигареты забирал кто-нибудь из работников кладбища. Случайные посетители. Бомжи, если они сюда заглядывают. Самодеятельные уборщицы — уже третья старушка, встреченная по дороге сюда, предлагала Орфею «прибираться на могилке», за скромную мзду.

У него не было иллюзий на сей счет.

И тем не менее, каждый день — новая пачка.

Иногда он пел Эвридике новые песни. Ну как новые? Те, что сочинил после ее смерти. Пел без гитары, просто так, a capella. Еще не хватало являться на кладбище с гитарой! Пел вполголоса, стараясь не привлекать к себе внимания. Людей поблизости не было, но Орфей не хотел рисковать. Понимал: певца на могиле сочтут городским сумасшедшим.

Закончив, спрашивал Эвридику: ну как? Нормально, отвечала она.

Она всегда так отвечала.

В смысле, раньше отвечала. Она была скупа на похвалу. Сейчас она не отвечала ничего. Это он себе придумал, выдернул из памяти, как занозу из-под ногтя: нормально.

Ну и хорошо.

— Ты мне снишься. Ну да, ты знаешь. Ты все знаешь. Я пересматривал твои картины. Хорошие работы, честно. Помнишь ту, в лиловых тонах, с грядами гор до горизонта? И путник на тропе. Путница? Я так и не смог разглядеть…

Зажигалка сдалась. Вспыхнул огонек. Орфей прикурил, сделал пару затяжек. Выбрался из-под вяза, положил дымящуюся сигарету в изголовье могилы, под стелой. Зафиксировал парой камешков, чтоб ветер не унес.

Вернулся под дерево.

— За меня не переживай. Со мной все в порядке.

Не в порядке, мысленно возразил он. Ничего с тобой не в порядке. То, что с тобой происходит — проклятие? подарок?!

От кого?

— Творог ем. Здоровый образ жизни, не шутка. Кальций, опять же…

В кармане дрогнул телефон. Тихо зажужжал, разразился первыми тактами токкаты Баха. Теща из Франции звонит, по Вайберу. Бах — только для тещи, для всех других — вторая часть концерта «Аранхуэс».

— Пливет, папа!

Не теща. Алёнка. С тещиного телефона.

— Привет, солнце!

Он невольно поднял взгляд вверх, сощурился. Лучи солнца пробивали даже густую крону. Орфей мысленно устроил себе выволочку: скотина, эгоист! Мог бы и сам позвонить дочери. И родителям Эвридики. И своим…

— А мне зуб вылвали!

— Зуб — это серьезно. Больно было?

— Не-а! Я совсем-совсем не плакала!

— Точно?

— Ну, почти. Тетя доктол сказала, я молодец!

— Она права. Ты молодец!

— Дедушка с бабушкой меня на лошадке катали! В нагладу!

— Здорово! И где же вы нашли лошадку?

— На полях… Есейских? Елейских?

— Елисейских?

— Да! Там всех катают! Мне очень-очень понлавилось!

— Понимаю. Мне бы тоже понравилось.

— А ты плиезжай! Плямо сейчас! Будем на лошадках кататься!

— Извини, солнце. Прямо сейчас не получится. Я бы с радостью…

— А когда получится? Я скучаю, па…

— Я тоже скучаю, солнце. Я что-нибудь придумаю.

— Бабушка!.. Бабушка с тобой говолить хочет. Пока, папа…

— Пока, солнце…

Бросить всё? Махнуть во Францию — инвалида войны из страны выпустят. Кататься с Алёнкой на лошадях. Петь эмигрантам на Монмартре…

Он знал, что никуда не поедет.

— Добрый день, Нина Юрьевна.

— Добрый день, Олег. Как ты там? В порядке?

Не в порядке.

— Все нормально, спасибо.

— Пишут, обстрелы сильные?

— Да нет, сейчас поспокойней стало. По области прилетает, а по городу…

Оглушительный грохот сотряс воздух. Кладбище подпрыгнуло, казалось, мертвецы решили восстать к Страшному Суду. Орфей невольно дернулся, вжал голову в плечи. Дергаться было поздно, бессмысленно, но от рефлексов никуда не денешься.

— …что это?! Что это было?!

— Все хорошо, не волнуйтесь. Это по области, далеко.

— Так громко!

— Да, громковато. Мы уже привыкли.

Он шарил взглядом по городским кварталам, открывавшимся с вершины холма. Дыма от прилета видно не было. Может, и правда по области.

— Ты там поосторожнее, ладно? Если тревога, спускайся в убежище.

Ага, спускайся. С его ногой. И тревоги — одна за другой. Если на каждую реагировать — в убежище придется переехать «на постоянку».

— У нас спокойный район. К нам не прилетает…

Теща нервничала, расспрашивала. Он отвечал «на автопилоте», не задумываясь, не вникая в смысл вопросов и ответов. Сигарета на могиле догорела, выпустив последнюю струйку дыма, которую тут же унес ветер.

Погасла.

— Скажите, Эвридика… Ну, Вероника. Она курила?

Пауза. На том конце линии в далекой Франции немолодая женщина подавилась всхлипом. Справилась, перевела дыхание.

— Курила. До того, как начала встречаться с тобой.

— А потом?

— Бросила. Ну, почти…

— Почему? Я бы не возражал. Я и сам курю…

— Не знаю. Стеснялась, наверное. Или еще что… Не знаю. Когда у нас бывала, с отцом на балкон выходила. По одной сигаретке, не больше. Потом всегда мятную жвачку доставала. Или «Тик-Так»…

Тик-так, тик-так.

Вот так.

Вот так, значит…

* * *

Подходили. Слушали. Шли дальше.

Проходили мимо, не вслушиваясь.

Платили. Не платили. По-разному. Он вспоминал разговор с Надеждой про военную пенсию и единоразовую помощь. «То есть деньги у тебя есть? — Есть». Все, что мог — почти все, что имел — Орфей отсылал во Францию, Аленке. Ну да, разумеется, тёще, Аленка слишком мала, чтобы получать переводы на свой счет. У нее и счета нет.

Говорить про такое Надежде совсем не обязательно.

Ладно. Оставим.

Вчера, ближе к вечеру, подошел — кто бы вы думали? — Минотавр. Время слегка подправило лицо бугая, время и тональный крем в три слоя. Если честно, так было еще страшнее. Подошел, стуча копытами, наклонил рога. Жестом показал: не очкуй, брателло, мир-дружба. Кинул тысячную в чехол, подумал, добавил пятихатку.

Глянул на дядю Стаса: нормально? Дядя Стас кивнул, не вставая. Оттопырил большой палец, в виде особого поощрения. Минотавр тоже кивнул. Пальцы топырить не стал, хотел что-то сказать, передумал.

Ушел.

Жара стояла дикая. Адская.

Сообразно происходящему, думал Орфей. Хотел улыбнуться, не мог.

Приходили какие-то пацаны. Целыми компаниями.

Тинейджеры.

Орфей терпеть не мог слов «целевая аудитория». И все-таки был вынужден признать, что этот молодняк — не его аудитория, и уж точно не целевая. Приходили, петь не мешали, вели себя тихо.

Не слушали.

Останавливались, перешептывались. Кидали в чехол пятерки, десятки, редко больше. Делали это так сурово, сосредоточенно, будто покупали билет. Как должны были, честное слово! Потом пацаны окружали его скамейку, встав не на аллее, как все, а на газоне позади Орфея, и продолжали шептаться, изо всех сил стараясь не заглушать музыку. Кто увлекался, на того шикали.

Он затылком чуял их дыхание.

Не сразу он понял, что пацанва приходит глазеть на дядю Стаса. Ну да, топчик на Ю-Тьюбе. Дядя Стас наслаждался их вниманием: то ногу за ногу закинет, то кулаки вперед выставит. Один раз даже «бой с тенью» устроил, пока Орфей лабал приджазованную «Чаттануга-чучу».

Пацаны радовались. Орфей временами завидовал им.

И еще эта женщина. Подошла, села рядом.

Эвридика.

Орфей задохнулся. Крепкая чужая рука взяла за горло, сдавила, перекрыв дыхание. К счастью, он только что закончил куплет. Пальцы спасли, ушли в инструментальное соло, пока он учился дышать заново — и привыкал к мысли, что Эвридика сидит рядом с ним.

Летнее платье. Светлое, в бледных синеватых разводах. Бусы из пейзажной яшмы. Он купил ей эти бусы в Ялте, бог знает когда. Босоножки. Левая висит на кончике стопы. Если Эвридика не перестанет качать ногой, босоножка свалится.

А ты, спросил кто-то, ослабляя хватку на горле. Ты не свалишься? Со скамейки, а? Инсульт, например? Ты же, видишь, сада нет, деревьев нет, фонтана, людей… Ничего нет, черный фон. И в этой безвидной черноте — фрагмент скамейки и Эвридика на ней.

Ты ослеп. Сейчас зрение вернется, а Эвридика уйдет.

Перегрелся, парень. Переутомился.

Крышей поехал.

— Пой, — Эвридика засмеялась. — Не обращай на меня внимания.

Чернота схлынула. Эвридика осталась. Вернулся сад, деревья, люди. Все вернулось. Эвридика осталась. На скамейке. Рядом.

Босоножка не выдержала, слетела наземь.

— Пой, — повторила Эвридика. — Ну что же ты!

И еще эта женщина. Подошла, села рядом.

Надежда.

Села на место Эвридики. Села в Эвридику.

Так они и сидели, две как одна. Взаимопроникая. В чем-то совпадая, в чем-то нет, выходя за края контуров. Наверное, так садятся в голограмму. В призрака. Он не знал, куда еще.

— Что с тобой? — спросила Эвридика. — Тебе плохо?

— Что с тобой? — спросила Надежда. — Тебе плохо?

— Пересядь, — попросил он, не понимая, к кому обращается. — Пожалуйста.

Надежда встала и пересела на другой край скамейки. Эвридика осталась сидеть. Теперь он сидел между ними. Легче не стало.

— Пойдем, — сказал он. — Пойдем домой.

Надежда помогла ему собраться. Эвридика осталась на скамейке. Они ушли, она осталась. Помахала вслед рукой.

Они пришли домой, там он и упал. В коридоре.