Вожак очнулся в каморке и долго, не открывая глаз, не шевелясь, прислушивался к промке, стараясь понять, чем она дышит, чем живёт и чего хочет. Вот засвистела мина, упала где-то наверху и не разорвалась, вот ёкнула пустая пластиковая бутылка – крыса пробежала; в соседней комнате застрочил по хохлячьим позициям пулемёт. Вожак лежал и не хотел открывать глаза, не хотел вставать, не хотел есть, пить, дышать… Он ничего уже не хотел. Вязкая обречённость засасывала его в своё нутро. Наконец, он открыл глаза, привстал со шконки. Сопревшие ноги требовали свежего воздуха, но Вожаку было лень снимать сапоги. – Проснулся, Кирюха? – спросил Француз. – Да… Сколько времени? – Три часа. – А ты чего не спишь? – Не знаю. Не спится. Француз был обычным русским парнем, не картавил, не шепелявил. Его звали Коля, а жена до войны называла его Николя с ударением на последнюю гласную, на французский манер. И он выбрал себе позывной Француз. Ему казалось, что таким образом сохранится невидимая связь с домом, с женой, с прошлой жизнью, в которую он страстно желал вернуться. – Кофейку? – кивнул Француз на газовую горелку. – Можно. Француз зажёг горелку, поставил кипятиться кружку воды. На соседних нарах спал Калина, спал по-детски беззаботно, улыбался и посвистывал во сне. За стеной опять раздался свист, прилетела ещё одна мина и на этот раз взорвалась рядом с Черёмухой, так, что стены и потолок задрожали. Но Калина даже не шелохнулся, продолжая досматривать какой-то приятный сон. – Спит, как убитый, – усмехнулся Француз. Вожак ничего не ответил на эту фразу. – Извини, я не то имел в виду… – Всё нормально, Коль. Потом долго сидели молча, отхлёбывали горячий кофе, заедая протеиновым батончиком. Думали каждый о своём. Точнее, Француз думал о своём, а Вожак ни о чём не думал. Кириллу хотелось пропасть, перестать существовать на этом свете. До колючих слёз, до комка в горле он ощущал собственную ненужность, слабость и бесполезность. И ещё невозможность что-либо изменить. – Не люблю зиму на Донбассе, – произнёс наконец Француз. – Почему? – Холодно. – Дома в Питере ещё холоднее. – Дома просто холодно. А здесь холодно, и все хотят тебя убить. – Ну не все. Только хохлы. – А, ну это, конечно, меняет дело. Они помолчали ещё немного. – Я тут долго думал, – продолжил Француз. – Вот мы ставим мины, закидываем ПОМки к хохлам, делаем заряды для сбросов и комиков… Кто-то подрывается на наших минах, кого-то убивают наши заряды… Тебя совесть не мучает? – Нет. Вообще по барабану. – То есть спишь спокойно? – Абсолютно. Никакие мёртвые во сне не приходят. – А почему? – Это просто моя работа. Вот она такая. Кто-то строит дома, кто-то продаёт сотовые, кто-то кофе варит. А я… – Вожак замялся, подыскивая нужное слово. – Убиваешь людей. – Убиваю врагов. На войне нет другой работы. Да, она грязная и отвратительная. Но кто-то должен её делать. – Вот в этом вся беда, Кирюха. В этом вся беда. – Поясни. – Вот смотри. Ты сегодня заминируешь хохлам пути ротации, и кто-то из них подорвётся на этих ПОМках. Но тебе плевать, это твоя работа. А хохол, который задвухсотил Ниндзю под мостом – ему тоже всё равно, это его работа, он просто смотрел в очки и управлял самолётиком… Опять раздался противный свист, и рядом с Черёмухой взорвалась очередная мина. – Или вот миномётчик этот… Он ведь не злой, наверное, парень. Просто делает свою работу. – К чему ты ведёшь? – А к тому, что все, сука, делают свою работу, и вроде как никто не виноват. Только вся промка трупами завалена. – Это война. Что ты предлагаешь? – А я предлагаю нарды, – улыбнулся Француз. – С завтрашнего дня отменить стрелкотню, мины, дроны… Только доска с нардами в рюкзаке. Встречаются на передке хохол и русский, достают нарды и начинают рубиться. Кто проиграл – тот отступает. Вот это турниры начались бы по линии фронта. Оперативные охваты, нардовые клинья… И все живы, довольны, дома целые. И никакой смерти больше. – Всё это хорошо, Коля, очень хорошо. Только как ты Поэту и Ниндзе всё объяснишь? – Никак, – помрачнел Француз. – Хорошая схема, брат, правда, хорошая, – улыбнулся Вожак. – Неплохо было бы, да? – Отлично было бы! С завтрашнего дня, говоришь? – Да, с завтрашнего. – Но тогда сегодня ещё повоюем немного. По старинке, да? – Придётся по старинке, – улыбнулся Француз. К шести утра проснулся Калина, широко потянулся, хрустя косточками. – Такой сон приснился, братцы… – Не надо, – перебил Вожак. – Не рассказывай. – Да я и не помню уже. Помню, что хороший сон был, что-то приятное, из прошлой жизни. – Надо собираться, Калина. – Да, сейчас пойдём. Француз подогрел на горелке упаковку рисовой каши из сухпайка. – Позавтракаете? – спросил он у товарищей. – Там нас накормят, – усмехнулся Калина. Первый бросок был от Черёмухи до гаражей. Маршрут был привычным, знакомым для Вожака, только Калина нервно озирался из стороны в сторону. Бежали ровно, на опыте, экономя дыхание. Но как только они выскочили из подвала на поверхность, странное чувство возникло у Кирилла в душе. Промка изменилась. С виду всё было таким же, но что-то неуловимо поменялось в воздухе. Вожак это чувствовал кожей, всем своим существом, но не мог понять причины. И только когда уже бежали от Дуба до Сливы, он понял, что не так. Тишина. Ни одного выстрела со стороны противника не прозвучало, ни единой мины не прилетело. И ещё… куда-то пропали все трупы. Промка была разрушенной, но пустой, вырванной из мира живых, помещённой в искривлённое пространство. Слива тоже с виду не изменилась: Весёлый драл в хвост и в гриву провинившегося бойца, Фунт колдовал с распределением грузов и деловито подписывал строительные мешки, также пахло подвальной сыростью. Но Кирилл наблюдал за этим отстранённо, со стороны, словно помещённый за пуленепробиваемое стекло. Даже звуки и голоса раздавались глухо и неестественно. Промка выжидала. Она ничего не забыла, никого не простила. Она не собиралась никого отпускать. – Ты заметил, что по дороге нет ни одного трупа? – спросил Вожак у Калины. – А должны быть? – Должны. – Не знаю, может, забрали. – Нет, Калина, не забрали. Промка ничего не отдаёт просто так. – Мы без единого прилёта добежали, без единого выстрела, – произнёс Калина, закуривая. – Как будто шапки-невидимки на нас. – Или мы уже умерли и просто не можем выбраться отсюда. – Или спим, – усмехнулся Калина. – Ты ничего странного не замечаешь? – Нет. Я хочу поскорее отработать и свалить. Хохлячий танк в этот раз не выкатывался, поэтому отстрелялись прямо со Сливы, с той точки, которую им указал Фунт. ПОМки улетали в сторону противника одна за другой, но даже собственные выстрелы казались Вожаку глухими, как будто раздавались из-под воды. Потом сидели на скамейке, курили. Секунды тянулись, как жевательная резинка. Вообще что-то странное происходило со временем – Вожак его не чувствовал, не ощущал его ход. – А я вспомнил, что мне приснилось, – повернулся Калина к Вожаку. – Дочка приснилась, будто мы с ней вместе идём по промке, но уже поздняя весна, май месяц. Дома такие же разбитые, снесённые напрочь, но заросшие кустарником, травой… Всё зелёное вокруг, птички поют, солнышко светит. Никаких мин под ногами, комики не летают. Тишина и покой. А на промке в моём сне всё такое же, как и здесь. Я это вспомнил, когда мимо Дуба бежали. Я же здесь не был никогда, не знаю, как Дуб должен выглядеть, а он такой же, как в моём сне, один в один. Представляешь? Только мы с дочкой идём не в сторону Авдеевки, а, наоборот, от Авдеевки в сторону Черёмухи. Идём, значит, держимся за руки, разговариваем о чём-то. Потом заходим на Черёмуху, спускаемся в подвал. Но и подвал не такой, внутри он как наша располага в Донецке. А посередине взлётки накрыт стол. Сидят Ниндзя, Змей, Поэт, Охта, Граф… Это погибшие уже парни. А из живых – Малой, Лев, Колпак, Тоха. Тебя вот только не было. И дочка подходит к пацанам, обнимает каждого, как родного, словно сто лет с ними знакома, и мне рукой машет, легонько так, невесомо, мол, иди к нам. И я сажусь за стол, ручкаемся с парнями. Они что-то говорят, я отвечаю… Не помню уже, что именно… Смеёмся с ними. И так светло вокруг, ярко, хорошо так, что я тебе описать это не могу. Какое-то тёплое счастье обволакивает, и совсем не хочется оттуда уходить. Калина говорил, и даже лицо его изменилось: разгладились морщины, взгляд оттаял, и весь он светился изнутри тихим и спокойным светом. И тогда Вожак всё рассказал. Он рассказывал долго и ожесточённо, как волк, загнанный за флажки. Он рассказал Калине, как камикадзе врезался ему в спину, когда они бежали от Дуба до гаражей, как он потом тащил его тело до Локомотива. Рассказал, как по чьей-то воле всё вернулось в исходную точку, и они снова бежали на Сливу, потом на Скелет, потом обратно. Он рассказал, как взрывом Калине оторвало ногу, и куда-то пропал обезбол. И как они снова провалились в эту проклятую временную воронку, и снова проходили тот же путь. Вожак рассказал, как сбил из калаша этот неизбежный дрон, и они добежали до Черёмухи и спаслись, и всё должно было быть хорошо, но промка забрала Инженера. Вожак рассказывал, руки его тряслись от волнения. Калина молча слушал и не перебивал. – Я не могу её обмануть, Калина, не получается… Промка всё равно кого-то забирает. Здесь её территория, её правила. Я не могу спасти всех! – голос Кирилла сорвался на крик. Калина смотрел на Вожака долгим внимательным взглядом, а потом произнёс: – Если всё решено, то и суетиться не будем. – Ты мне веришь? – Верю. – Мне один человек сказал, что смерть нельзя обмануть – её можно только победить. Но я не знаю, как её победить. – А, вспомнил, что мне дочка во сне сказала. Скоро война закончится, говорит, и мы пойдём в кино. – Калина снова мечтательно улыбнулся. – Ты когда последний раз был в кино? – Какое, к чёрту, кино, Калина? Какое кино? Ты погибнешь сейчас! Тебя убьют! Половину туловища разворотит, оторвёт правую руку по самое плечо! Сука-а-а-а! – Вожак обхватил руками голову и сжал её изо всех сил, как арбуз. – Всё нормально, Кирюха, не казни себя. Значит, время пришло. Как там Весёлый говорил? Никто не хочет умирать, но кто-то должен. – Давай останемся на Сливе. – Вожак резко вскинул голову и посмотрел на товарища долгим мучительным взглядом. – Давай никуда не пойдём сегодня? А? Калина ничего не ответил, только улыбнулся. Но в этой улыбке было столько смирения и спокойствия, что никакого ответа и не требовалось. – Покури пока, братишка, – произнёс Калина. – Через пять минут выдвигаемся. Потом он отвернулся, расстегнул верхнюю пуговицу на кителе и вытянул цепочку, на который висели личный номер военнослужащего и золотой православный крестик. Калина прикоснулся к кресту губами, прикрыл глаза и что-то беззвучно зашептал себе под нос. Вожак закурил сигарету. Сигарета тлела ровно, бесполезно и неумолимо. – Всё, пойдём, – сказал, наконец, Калина. – А кстати, как мы пойдём? – По дороге. Всё случится между Дубом и гаражами. До этой точки можем идти спокойно. – Это хорошо. А то надоело мне бегать. Они вышли со Сливы, поднялись по плите и неторопливо пошли по дороге, мёртвой и безжизненной. Прошли мимо сгоревшей бэхи, мимо неразорвавшейся мины, воткнувшейся в асфальт практически до самого хвостовика, мимо растерзанного, рыжего от крови бронежилета. – Тихо-то как, – произнёс Калина. – Будто в сказку попали. – Вот здесь Шаман лежал. – Вожак показал пальцем на пустое место у обочины. – Это он мне сказал, что смерть нельзя обмануть. – Ну, значит, и пытаться не будем. Думал сейчас… Попросить передать своим… А потом решил, что ничего не надо передавать. Они знают, что я их люблю. А всё остальное не имеет значения. Больше они ни о чём не говорили, шли молча до самого Дуба. Когда проходили мимо Дуба, из дыры в стене высунулся боец, что-то закричал им, замахал руками, но все посторонние звуки пропали, и казалось, что боец просто открывает рот. – А когда комик появится? – спросил Калина. – Видишь воронку, там, где тропинка влево уходит? Вот до неё дойдём, и появится. – Ну, ещё куча времени, – усмехнулся Калина. И вновь Вожак словно бы вырвался из собственного тела и взмыл над промкой. Он глядел, как они с Калиной идут по тропинке, и чувствовал, как рассасывается пустота в душе. За минуту до смерти Калины мир стал наполненным и цельным. В каждом их шаге, в каждом жесте было столько смысла и правоты, сколько не поместится ни в один роман, нечего и пытаться. И стало понятно, о чём говорил Шаман. А когда они дошли до воронки, там, где тропинка уходит влево, промка внезапно наполнилась звуками войны. Со стороны карьера застрочил пулемёт, в районе Тиса прилетела мина. Мир вздрогнул, так явственно и ощутимо, будто землю толкнули изнутри. И сразу же возник этот мерзкий жужжащий звук. Смерть летела им навстречу, но уже была полой, потерявшей вес. – Ну всё, иди, – произнёс Калина. – Послушай… – Пошёл, я сказал, – грубо закричал старшина и оттолкнул Вожака от себя. А потом развернулся и зашагал навстречу голодной «птице». Он шёл вперёд своей широкой размашистой походкой, как бурлак, всё тянул за спиной невидимый груз. И каждый его шаг был наполнен огромным весом. И не было в нём ни сомнений, ни страха… Господи… Как он шёл! Так идут мученики и святые: по воздуху, не касаясь земли. Калина шёл вперёд, и не было на свете силы, способной его остановить. Он шёл навстречу жизни. Навстречу бессмертию. Комик взвизгнул, срываясь вниз. За секунду до удара Калина обернулся и махнул Вожаку рукой: мол, не расстраивайся, брат, всё хорошо. Всё будет хорошо!