В медицинской роте полка Спруту выдали справку, освобождающую его на месяц от боевых задач. Как подраненная птица, он ковылял по роте от койки до курилки и обратно. По ночам долго не мог заснуть, ворочался от беспокойных мыслей. А когда проваливался в сон, ему снилась война. То его расстреливают в упор во время штурма, то дрон-камикадзе ищет его в посадке… Спрут просыпался разбитый и растревоженный, и каждый новый день был похож на предыдущий. Через неделю Гувер ему сказал: – Пиши рапорт на отпуск. Один хрен, сидишь тут без толку. Спрут написал рапорт, и дождливым осенним днём рейсовый автобус повёз его прочь из Донецка. Как только начался штурм Авдеевки, отпуска в полку поставили на паузу, но трёхсотым рапорта хоть и со скрипом, но подписывали. Дома Спрут не был месяца четыре или около того, но ему казалось, что прошла вечность с тех пор, как он крайний раз обнял жену и погладил напоследок рыжего разбойного кота. Всё это было в другой жизни, в другом мире. И эти два мира, донецкий и питерский, шли параллельными курсами и ни в одной точке не пересекались. И вот он, Спрут, едет сейчас в отпуск, наивно пытаясь перепрыгнуть из одного мира в другой, но война цепко держит за губу и не отпускает. Первые дни дома Спрут не мог привыкнуть к тому, что вокруг ничего не взрывается, что можно не смотреть на небо и под ноги, что всегда есть горячая вода и можно принять душ в любой момент, когда ты этого пожелаешь. Он каждый вечер принимал ванну, отмокая в мягкой пене, а потом долго и зло растирал кожу мочалкой, пытаясь смыть с себя то, что смыть уже невозможно. Лёжа в кровати ночью, ощущал спиной мягкое тело жены, прижимавшееся к нему каждой своей клеточкой, и был счастлив невыразимым тревожным счастьем. Спрут не понимал, почему он до сих пор жив, и каждый новый день казался ему огромным даром свыше, который ещё необходимо заслужить. В один из вечеров он собрал в кабаке старых, довоенных друзей и уже через десять минут застолья понял, что ему не о чем с ними разговаривать. – Ты только возвращайся скорее, братан, все тебя ждут. – Мастер новые рекомендации вчера выдал, обновляем технологический цикл. Там чёрт ногу сломит… – Ленку Кучерову помнишь из планового отдела? Замуж вышла за начальника цеха. – А тринадцатую зарплату не дадут в этом году. Говорят, денег нет. Даже на корпоратив сами сбрасываемся. Спрут глядел на когда-то близких ему людей и не понимал, как они могут всерьёз всё это обсуждать. Как они могут не замечать, что каждый новый день в жизни – это огромный мир, это уйма времени, и надо расходовать это время с трепетом и крайней бережливостью. По вечерам Спрут сидел в кресле, гладил рыжего донбасского кота и, глядя в его зелёные спокойные глаза, отчётливо понимал, что только этот зверь, контуженный на правое ухо, может его понять. Кот довольно урчал, пригревшись на человеческих коленях, но был готов в любой момент сорваться с места и бежать прочь от бомбёжки. – Признавайся, – улыбался Спрут, – что ты ел, пока я тебя не нашёл? Кот мурчал и не спешил отвечать. Впрочем, сам вопрос был риторическим. С каждым днём Спрут оттаивал, но до конца так и не мог расслабиться. Счастье было хрупким и временным, Спрут знал, что скоро ему опять надо будет возвращаться туда, где стреляют и убивают по-настоящему. И это возвращение запрограммировано, вшито в исходный код его, Спрута, судьбы. И никто не знает, что будет завтра. Он гнал эти мысли прочь, стараясь наслаждаться тем, что есть здесь и сейчас, но мысли, как червяки, копошились и копошились в голове, и не хотели пропадать насовсем. За несколько дней до окончания отпуска Спруту позвонил отец: – Лёня, сынок, кабанчика хочу забить на зиму. Поможешь? Родители Спрута жили в деревне в Ленинградской области, как и все деревенские, держали своё хозяйство. Нищему одеться – только подпоясаться! Спрут собрался, сел в машину и поехал к родителям. Родная деревня в ноябре казалась расхристанной и унылой. Низкое серое небо придавливало её к земле, и гнёт этот стал с годами привычным, незаметным, как часть пейзажа. В самом начале отпуска Спрут приезжал к родителям вместе с женой, но даже с ночёвкой не смог остаться. Не держало его в этом месте, хотелось выбраться поскорее, отбыть повинность и уехать. – Не стал тебе прошлый раз говорить, – начал отец, когда Спрут вошёл в дом, – но ты изменился очень. Спокойнее стал, твёрже. Только глаза у тебя какие-то… – Больные? – Да, больные. – Это пройдёт, бать. – Хотелось бы… Может, по пять капель? – Не, бать. Я за рулём, вечером обратно поеду. – Оставался бы на ночь, посидели бы за бутылочкой, как раньше. Я баньку затоплю. А?.. – Жена ждёт. И кот, – улыбнулся Спрут. – Ну смотри сам. …Борова за ноги выволокли из свинарника. Он был здоровый, жирный, чувствовал приближение смерти, визжал и брыкался изо всех сил. Отец навалился на него сверху, прижимая к земле и крикнул: – Вяжи ему ноги! Спрут ремнём перетянул задние и передние ноги. В дворе были вбиты в землю два металлических штыря, и свинью привязали к этим штырям за ноги. – Может, сам? – отец протянул Спруту длинный острый нож. – Нет. Спрут смотрел в глаза свинье и не мог отвести взгляда. Животное чуяло скорый конец, продолжало визжать и трепыхаться, бороться за жизнь. Перед глазами у Спрута возникла вереница трупов, гниющих вповалку по дороге от мостов до Дозора-один. К горлу подкатил комок тошноты. Отец сел на кабана сверху и быстрым уверенным движением вогнал нож в шею, перерезая артерию. Свинья взвизгнула, забилась в предсмертной судороге и тут же опросталась. По двору разлился запах мочи. Густая кровь хлынула из раны и потекла по земле, смешиваясь с осенней грязью. У Спрута закружилась голова, его затошнило. Он начал часто дышать и пятиться к калитке. Но по-прежнему не мог отвести взгляда от свиньи. И когда животное замерло окончательно, Спрут толкнул спиной калитку, развернулся и побежал по улице изо всех сил. – Лёня, ты чего? – крикнул отец. Но Спрут не хотел и не мог отвечать. Он просто бежал, бежал и никак не мог остановиться. Необъяснимые рыдания сдавили грудь. На краю деревни у пруда он остановился и заорал, выхаркивая в небо всю накопившуюся боль. Орал и плакал, и чувствовал, как с каждой секундой становится легче. Через два дня он сел в автобус и поехал обратно в Донецк.