2023 год сбежал внезапно и торопливо. Промку полностью взяли в конце декабря. Во время штурма погибли Малой, Колпак, Лев и Тоха. В середине января 2024 года сводные штурмовые группы из разных подразделений прошли два километра по стальной трубе и вышли в тыл противнику на укрепрайонах Вата, Муравейник и «Царская охота». В результате короткого ночного боя хохол поплыл и в панике бежал, оставляя позиции, которые девять лет казались неприступными. Мотострелковый полк 1487, а точнее то, что от него осталось, получил приказ занять оставленные позиции и закрепиться. Командир полка с позывным Амур принял решение выдвигаться малыми группами от Дозора-ноль. Он лично возглавил операцию. На задачу выдвинулись все: батальоны, сапёрная рота и рота разведки, рота управления и штаб полка. Все. Даже водители и повара. В подразделениях остались только раненые. И ещё группу БПЛА оставили для прикрытия. Дозор-ноль гудел, как растревоженный улей. Под полотно моста, дырявое как решето, набилось человек двести. Командиры орали, пытаясь организовать подобие порядка. – Товарищ майор, куда бэка складывать? – Да я в душе не… Чего ты от меня хочешь? Где командиры взводов? – Командирам подразделений, – рычал Амур, – проверить личный состав, доложить о готовности… Приказ был получен ночью, а уже утром подразделения выдвинулись на Дозор-ноль. Что-либо спланировать просто не было времени. – Гувер, ко мне, – заорал Амур. Командир сапёрной роты подошёл, доложил о личном составе. – Лёша, – начал Амур, – разбей людей на пятёрки, и через десять минут начинайте движение. Пойдёте первыми, за вами разведка, потом все остальные. – Товарищ полковник, – тихо произнёс Гувер, – может, «по серому» пойдём? Нас сейчас моментально срисуют… – Ты ещё мой приказ пообсуждай, майор, – заорал Амур. – Я сказал начать движение через десять минут! Что непонятно? – Есть. – Выполнять! Амур знал то, чего не знали ни Гувер, ни другие командиры. Замысел командования в том и заключался, чтобы противник заметил движение крупных сил на южном фланге Авдеевки и стянул свои резервы на юг. Главный же удар планировался совсем в другом месте и другими силами. По сути, полку отводилась роль отвлекающего удара. Со всеми вытекающими последствиями. – По ходу всё, Игорян, – произнёс Спрут, обращаясь к Штурману. – Звездец нам. – Ну, я так просто подыхать не планирую. – Мне под мостом так страшно не было. Аж трусит всего… – Сейчас пойдём – втянешься. За уши потом будет не оттащить, – улыбнулся Штурман. – Ха! Траншея была одна, но дороги никто не знал. Группы выдвигались от Дозора-ноль с интервалом в три минуты, но этого было мало. На развилках люди останавливались, не понимая, куда сворачивать, доставали телефоны, открывали «Альпинквест», пытаясь понять, где они находятся и куда идти. Очень быстро в траншее образовалась пробка. Бойцы дышали в затылок друг другу и переминались с ноги на ногу, как в очереди в супермаркете перед Новым годом. А потом из Авдеевки прилетели «птицы» и начался ад. Траншея зашевелилась, как шерстяной шарф на ветру, заорала от боли и страха. Камикадзе пикировали на цели, всё вокруг взрывалось и разлеталось кровавыми ошмётками. Бойцы ползком забирались на бруствер и пытались укрыться в посадке под жиденькими кустами. Штурман выполз из траншеи на брюхе, вскочил на ноги и побежал к ближайшему кусту, нырнул в заросли веток и замер, вскинув вверх автомат. Страха не было. Комики жужжали над головой, выискивая цели, но Игорь не шевелился и контролил глазами их полёт. Плотность «птиц» была такая, что несколько из них столкнулись и взорвались в воздухе. Кусты затрещали, и рядом со Штурманом упал командир, замер. – Ну что, Игорян? Попали? – Прорвёмся, товарищ майор. – Надо искать блиндаж. Долго мы здесь не протянем. Как только камикадзе ушли чуть в сторону, Гувер скомандовал: – Погнали! И они сломя голову рванули в глубь Муравейника. Добежали до новой траншеи, скатились в неё и без раздумий двинулись налево, в сторону «Царской охоты». Из первого блиндажа их выгнали. Там уже сидели бойцы ЧВК «Товарищи», блиндаж был забит под завязку. – Вон отсюда пошли, здесь нет места! Во втором блиндаже место нашлось. Бойцы из 10-го танкового полка потеснились, и Гувер со Штурманом без сил сползли на пол по стеночке. Практически сразу начался миномётный обстрел. Мины взрывались в пяти-десяти метрах от блиндажа. Бойцы из «десятки» молчали, курили и молились, кто как умел. Обстрел длился до вечера, пока не стемнело. Под вечер в блиндаж завалились ещё трое бойцов из их полка – разведчики. – Какая обстановка наверху? – спросил Гувер бойцов. – Жопа. Щемят нас, как котят. Все потерялись, поперепутались… – Надо идти, искать наших. Когда обстрел стих, бойцы вынырнули из блиндажа и двинулись по траншее. В темноте свернули не туда и вышли чётко на позиции хохлов. Первой же пулемётной очередью Штурмана ранило в руку навылет. Как будто сигарету об кожу притушили. Ещё одна пуля по касательной пробила магазин, закреплённый в подсумке на бронежилете. Зашипел порох, магазин задымился. – Сука, я горю, горю… У меня гранаты, – заорал Штурман, падая на землю и пытаясь вытащить дымящийся магазин. Рядом упал Гувер и заорал: – Я – триста… Разведчики успели рассредоточиться и открыть ответный огонь на подавление. Пули свистели прямо над головой, срезая голые ветки лысого редколесья. – Откатываемся, – прохрипел Гувер. И бойцы побежали назад, прикрывая друг друга. Спрут не успел никуда убежать и попал под раздачу сразу же, во время движения по траншее. Когда прилетели камикадзе, он рванул было назад, но там было не пробиться. Он, собственно, ничего не успел сделать, даже испугаться не успел. Камикадзе ударил в бруствер траншеи в двух метрах от головы, Спрута отбросило к стенке, и он потерял сознание. Очнулся Спрут под вечер, уже смеркалось. Голова звенела и раскалывалась, правая рука была посечена мелкими осколками, но артерии были не задеты. Он встал на ноги, пошатываясь, сделал несколько шагов, но ноги подкосились, Спрут рухнул на колени, и его вырвало. По Муравейнику продолжали прилетать мины, но сапёр уже не слышал разрывов, он ничего не слышал, кроме противного звона в голове. Из правого уха мелкими каплями текла кровь. Закружилась голова, и он опять потерял сознание. Очнулся Спрут от того, что кто-то бил его по щекам. В темноте он не узнал бойца. Голова уже звенела не так сильно, сквозь левое ухо в сознание прорывались посторонние звуки. – Пошли, пошли, – услышал Спрут. Он с трудом встал на ноги и, шатаясь, пошёл вслед за бойцом, не понимая, кто это и куда его ведут. Обратно к своим выходили через трубу. В трубе боец включил фонарик, и Спрут узнал Бабая. – Я очень плохо слышу, – сказал Спрут. – Говори громче. – Я тоже триста, идём на откат, – прокричал Бабай. – А мы правильно идём? – Правильно. Я узнал дорогу у соседей. Где твой автомат? Спрут провёл рукой за спиной – ствола не было. – Потерял. – Ладно, потом разберёмся. Пошли. И они двинулись по трубе, согнувшись в три погибели, по колено в густой ледяной жиже. Спрут не помнил, как долго они шли. Всё происходящее слилось в один долгий протяжный сон. Пришёл в себя он уже в госпитале. Гувер, Штурман и трое разведчиков сумели выйти из-под обстрела и вернуться в блиндаж к соседям. Все были ранены, но живы. Гуверу пуля также попала в руку, но при этом задела кость. Сутки они ещё просидели под миномётным обстрелом. На второй день Гувер поплыл, начал заговариваться и клевать носом. – Надо выходить, командир! – сказал ему Штурман. – Давай попробуем. Выходили под вечер. Выбирались часа три, плутая в трёх соснах. Дороги никто не знал, поэтому шли по наитию, спотыкаясь и падая в темноте. Но к ночи им удалось выйти на Дозор-ноль. …Инженер с Французом сидели в блиндаже под непрекращающимся миномётным обстрелом. Это был большой, добротный блиндаж в три наката. Помимо сапёров в блиндаж набилось человек двадцать из разных подразделений. Хохлы работали по площади, мины ложились в трех-пяти метрах от блиндажа, но в крышу так ни одна и не попала. Инженер затрофеил натовский гранатомёт и пару добротных тактических зимних кроссовок. На внутренней стороне обуви белым корректором было выведено имя украинского солдата: ДИМОН. Француз чувствовал себя слабым и беззащитным. От каждого близкого прилёта он вздрагивал и что-то беззвучно шептал себе под нос. В этом блиндаже они просидели две недели. Миномётный обстрел не прекращался ни на минуту. Лишь стихал немного по ночам, чтобы с утра возобновиться с новой силой. – Вот бы маленький осколочек словить, – улыбнулся Француз. – Малюсенький совсем, в руку или в ногу. – Ишь ты, – цокнул языком Инженер. – Маленький осколочек ещё заслужить надо. Откатываться с позиций имели право только трёхсотые, и бойцы мечтали о лёгком ранении, чтобы скорее покинуть этот ад. Из всех бойцов сапёрной роты, оставшихся в строю, только Вожак не заходил на Муравейник и «Царскую охоту». Вместе с полковой группой БПЛА он работал на поддержке: готовил заряды для дронов-камикадзе. Летали из вагонного депо, что располагалось на окраине Донецка. Депо было самой высокой точкой на южном фланге Авдеевки, хохлы знали об этом и вели регулярный артиллерийский огонь по позициям «птичников». Но, в общем и целом, риск был терпимым, работать там было куда безопаснее, чем закрепляться на Муравейнике. Летали и днём, и ночью. Выявляли огневые точки хохла и поражали их. Связь с «птицей» была отвратительной, противник глушил сигнал РЭБом, картинку постоянно отстёгивало, так что половина ударов была в молоко. Но оставшаяся половина планомерно уничтожала врага. Вожак мотал заряды для дронов без остановки, днём и ночью, спал по нескольку часов в сутки и ходил как сомнамбула, отупевший от усталости и недосыпа. Каждую свободную минуту приваливался к стеночке и засыпал. Заряды заканчивались, его будили, он вставал и вновь на автомате шёл собирать электроцепь для кумулятивных и осколочно-фугасных зарядов. После промки Вожак встречал каждый новый день с удивлением, не понимая, почему жив до сих пор. Но даже это удивление отступало перед накопившейся усталостью. Хотелось заснуть и не просыпаться тысячу лет. К своему удивлению, он совсем не вспоминал о Калине, как будто мозг, сжалившись над человеком, заблокировал эти воспоминания. К концу января в депо приехали незнакомые бойцы, выгрузили из «буханки» газовый баллон, сварочное оборудование и начали методично срезать автогеном стальные рельсы, вывозя их в неизвестном направлении. Вожак проходил мимо, неся в каждой руке по комику, уже снаряжённому и готовому к полёту. – Ну вы красавцы, конечно, – произнёс он, остановившись. – Авдос ещё не взяли, а вы уже мародёрите. – Братан, иди, куда шёл. У нас приказ, – ответил щуплый пожилой боец. – Приказ – это здорово. У меня вон тоже приказ. – Вожак взмахнул руками, приподнимая «птицы». – У всех своя работа. – Ну, работайте, чо. Воины… Бойцы отвернулись и ничего не ответили. В начале февраля несколько сводных штурмовых групп, собранных на базе Центра восстановления боеспособности, под прикрытием дронов и артиллерии зашли на Спортивную улицу на юге Авдеевки и закрепились в крайних домах. Одним из штурмовиков был Чиж. Ошалевший от страха, он просто шёл, куда его направят, не в состоянии думать, оценивать обстановку, что-либо анализировать. Ему говорили – иди туда, и он шёл, говорили – стреляй, и он стрелял. Группа, в которой был Чиж, держалась около суток, а потом кончился боекомплект, хохлы смогли подойти вплотную к дому и закидать его гранатами. Чиж просто упал на бетонный пол и лежал, обхватив голову руками, пока очередная граната, взорвавшаяся рядом, не оглушила его, и он не потерял сознание. Спасло его то, что хохлы не стали никого контролить, вообще не стали заходить в дом, а двинулись дальше по улице, штурмуя соседние дома. Чиж очнулся ночью. Всё тело с левой стороны было посечено мелкими осколками. Из всей группы выжил он один. Он поднялся на ноги и, бросив бесполезный автомат, заковылял в ночь, в сторону Муравейника. Не понимая, где он находится, Чиж вышел в какую-то лесополосу и, спотыкаясь, побрёл под прикрытием деревьев, куда глаза глядят. Внезапно раздался шум винтов над головой, и тут же хриплый, потрескавшийся голос из динамика: – Сдавайся, урод, иди за дроном. Иначе гранатами забросаю. Жуткий страх заколотился кровью в висках. Чиж побежал сквозь посадку, сломя голову. Звук винтов неотступно следовал за ним. Первая граната взорвалась позади Чижа, в трёх метрах за спиной. Все осколки ушли мимо. Вторая граната взорвалась впереди по ходу движения. Резкой болью обожгло левое бедро и щёку. Чиж хромал, но продолжал бежать. Ночной «Мавик» улетел на перезарядку, и по удаляющемуся шуму винтов Чиж определил, в какой стороне находится противник. «Мавик» улетел, а Чиж пошёл в обратную от него сторону. Минут через десять он вновь услышал характерный шум винтов. Сердце опять заколотилось часто, проваливаясь в желудок. – Господи, господи… Внезапно он споткнулся о какое-то бревно, упал и застонал от боли. Обернувшись, понял, что это не бревно, а труп бойца. И тогда Чиж перевернул тело погибшего на бок и спрятался под ним, затаскивая труп на себя. Несколько минут «Мавик» кружил над лесополкой, звук винтов то отдалялся, то приближался. Наконец, оператор плюнул и полетел искать другую цель. К Муравейнику Чиж вышел к утру. Сил идти у него уже не было, и он полз по заснеженной земле, оставляя за собой красную борозду. Чиж знал, что будет ползти до тех пор, пока останутся силы в руках. Будет ползти, ломая ногти и царапая мёрзлую землю. А как только силы закончатся – будет упираться в землю подбородком и продолжать двигаться вперёд, хоть на пядь, хоть на сантиметр. Утром его нашли бойцы из 10-го танкового полка, затащили в блиндаж, перевязали раны. – Пальцы синие на ногах, скорее всего, ампутируют, – сказал один боец. Чиж лишь слабо кивнул в ответ. К вечеру его смогли вынести на Дозор-ноль. Приехала санитарная «буханка», и Чижа вместе с другими ранеными повезли в медицинский пункт. Трясясь на ухабах, «буханка» вырулила в посёлок Минеральное. И в этот момент Чиж… даже не зарыдал – заскулил, как побитый пёс. Наматывал сопли на кулак, скулил и не мог остановиться. – Ну всё, всё, боец, – произнёс сидевший в кабине медик. – Всё закончилось. Чиж шумно высморкался и, продолжая скулить и хныкать, произнёс: – Я живой, сука, живой…