Вожак пришёл в себя от того, что Француз бил его ладонями по щекам. Голова гудела, как колокол, не хватало воздуха, и Вожак машинально подался назад, заваливаясь на бок. Бронежилет давил на грудь, шлем сполз набок. – Где Калина? – кричал Француз. – Двести… У гаражей… Двадцать метров… – Что случилось? – Комик… – Твою ма-а-а-ать!.. – Надо достать его. Группа эвакуации собиралась долго, парни переминались с ноги на ногу, куда-то уходили, уточняли задачу, возвращались. Никто не хотел выходить из подвала. – Чего мы попрёмся, – причитал пожилой боец. – Он уже двести, ему не поможешь. – Надо вытаскивать, – окончательно решил дежурный офицер. – Он совсем рядом. Потом спорили, какие носилки брать, жёсткие или с мягкой сеткой. – Он тяжёлый, – сказал Француз. – Два метром ростом, огромный мужик был. В сетке мы не утащим его. Вожак сидел на холодном полу, привалившись спиной к стене, приводил в порядок дыхание. Руки дрожали от слабости. – Покажешь, где он лежит? – спросил Француз. – Покажу. – Тогда минут через десять выдвигаемся, когда совсем стемнеет. …Калина оказался невероятно тяжёлым, словно смерть добавила лишних килограммов к его большому, крепкому телу. Четыре человека несли его на носилках, сгибаясь под тяжестью тела. У Вожака не было сил тащить носилки, поэтому он шёл рядом. – Быстрее, быстрее, парни, – шептал Француз. Но Вожак откуда-то знал, что больше ничего не произойдёт. Всё, что могло произойти, уже произошло. От Калины кисло пахло кровью. Голова его свесилась с носилок и безвольно болталась из стороны в сторону. Вожак встал рядом и придерживал её одной рукой за затылок. Затылок почти остыл, но несколько капель человеческого тепла ещё оставалось. Глаза у Калины были закрыты. Лицо было спокойным. Он умер мгновенно, без мучений. Оторванную руку так и не нашли. Калину затащили на Черёмуху и сразу отнесли в закуток к медикам. Те упаковали тело в чёрный пластиковый мешок. – Кто из вас Вожак? – спросил дежурный офицер. – Я. – Выдвигаешься вместе с эвакуацией на Локомотив. Потом едешь на Опору. Терек ждёт тебя с докладом по гибели Калины. – Принял. Терек был начальником инженерной службы полка. По умолчанию, ему подчинялась вся сапёрная рота. – Ты как сам? – уточнил дежурный. – Нормально. – Давайте, готовьтесь. Нести тело по извилистой траншее было невозможно, поэтому мешок опустили в ледяную жижу и потащили волоком, двое спереди, двое сзади, и ещё два человека шли позади на расстоянии, они меняли по очереди переднюю двойку. Как только бойцы выбивались из сил, происходила смена. Вожак тащил по траншее тело товарища, а мозг отказывался понимать, что в мешке лежит Калина. Просто какой-то тяжёлый груз, бэка или вода, или бензин… Да мало ли чего надо тащить! Это не Калина. То, что лежит в мешке, не может быть Калиной. Ему вдруг остро захотелось, чтобы всё случившееся оказалось муторным сновидением, и как только он об этом подумал, опять закружилась голова и пропал воздух. Но уже не от усталости, не так как раньше, а словно сама промка проникла ему под кожу и растеклась по венам смертельным ядом. Вожак остановился на мгновение и вдруг увидел себя со стороны. Как будто душа отделилась от тела и зависла сверху. Он увидел Калину в мешке, увидел бойцов группы эвакуации, увидел себя самого, привалившегося к стенке траншеи. Словно его, Вожака, больше не было на свете – только бесплотный дух остался в холодном воздухе. И промка, и ночь, и мешок на дне траншеи – всё казалось ненастоящим, выдуманным, и оттого несущественным. А потом резко закололо в груди, и картинка пропала. И вот он снова идёт по траншее, тащит тело товарища. И конца-края этому нет. Так и дошли до Локомотива. Калину загрузили в «буханку» медицинской роты, Вожак сел рядом на лавочку, и машина с рёвом помчалась по грунтовой дороге, подальше от войны, от смерти. В кузове «буханки» пахло кровью и нечистотами, пол был весь в засохших кровавых кляксах, но Вожак не обращал на это внимания. Машина выскочила из зоны обстрела, и нечеловеческая усталость навалилась на плечи. Приехали в медицинский пункт, расположенный в Минеральном. Дальше «буханка» уезжала в морг, а Вожаку надо было искать попутку. Но внезапно задача поменялась. Позвонил Терек на МПП: – Вожак, сейчас возвращаешься на Локомотив – там тебя будет ждать Гувер, от него получишь дальнейшие указания. – Есть. – Давай, аккуратнее там. На полковом МПП его напоили сладким чаем. От еды Вожак отказывался, аппетита не было совершенно, но медик буквально заставил его съесть шоколадный батончик. Вожак жевал его, как резину, ничего не чувствуя, словно вкусовые рецепторы атрофировались. Ничего не хотелось. Он был как зомби, куда направят – туда и будет шагать. С группой бойцов из 1-го батальона добрался до Локомотива. На Локомотиве Вожак сразу увидел Гувера. Командир роты стоял, широко расставив ноги, наклонив корпус вперёд, как бульдог, готовый броситься на врага и растерзать его на части. – Ты какого чёрта на Опору попёрся? Запятисотиться решил? Вожак опешил и даже сделал шаг назад. Он был в грязи по пояс, и грязь, успевшая засохнуть и подмёрзнуть, мелкими пластинками отваливалась от штанин при каждом шаге. Гувер стоял перед ним в застиранной, но чистой форме, и этот контраст ещё больше раздражал командира. – Так мне Терек приказал выдвинуться на Опору с докладом… – Не звезди! Терек не мог такого приказать. – Товарищ майор, ну я же не придумываю. Свяжитесь с Тереком, уточните… – Вы почему Калину одного на задачу отправили? – Его никто не отправлял одного. Я с ним был до конца… После этих слов Гувер слегка расслабился, взгляд его потеплел. – Ладно, рассказывай, что там случилось. Вожак рассказал, всё подробно, каждую деталь, каждый шаг. Гувер молча слушал и не перебивал. – Эх, Калина, Калина… Говорил я ему, не суйся сам, отправляй подчинённых… Ты как? Тебя не задело? – Нет, Калина всё на себя принял. – Ясно. Сейчас с первой же группой возвращаешься на Черёмуху, ещё сутки там дежурите, послезавтра вас поменяют. – Да я один могу дойти. Гувер внимательно посмотрел на подчинённого. – Не беси меня, не надо этого делать. – Есть. – На жопе шерсть. Гувер ушёл в будку, где располагался пункт управления, а Вожак присел на какой-то мешок с хабаром, достал сигарету и закурил. И в этот момент нахлынуло отупение. Абсолютная, беспримесная пустота поселилась в душе. Он больше ничего не хотел. Оставили бы его так сидеть до скончания века – вот было бы счастье… Вожак сидел, смолил одну сигарету за другой, ни о чём больше не думал, ни о чём не переживал. Мимо него проходили бойцы, но и они казались ему неживыми, слепленными из густого сырого воздуха. И всё вокруг казалось несуществующим, словно он, Вожак, заблудился в чьём-то больном воображении. Из состояния ступора его вывело дребезжание рессор и резкий скрип тормозов. На скорости, еле вписываясь в поворот, под мост залетел расхристанный «Урал» и, не доезжая каких-то двадцати сантиметров до опоры моста, остановился. Раскрылся борт и на землю посыпались бойцы в чистенькой юдашкинской форме, в стальных шлемах типа «Колпак», с уставными советскими подсумками для магазинов на правом боку. Всё на Локомотиве оживилось, пришло в движение. Бойцы спрыгивали на землю, принимали с борта рюкзаки, автоматы, пугливо озирались по сторонам. Рядом с Вожаком стоял молодой боец из ЧВК «Товарищи». Боец отвернулся и зло сплюнул в сторону. – Это ещё кто такие? – спросил Вожак. – Свежее пополнение. Сейчас на Грушу их поведу. – На Грушу-у-у-у? – Вожак цокнул языком. Груша была крайней точкой на промке, находящейся под нашим контролем. Дальше начинался хохол. – Они же не дойдут. – Это звездец. «Урал» разгрузился, водитель резко сдал назад и, выруливая на грунтовку, отрыгивая шлепки грязи из-под колёс, рванул в обратную сторону. Через десять минут подъехала ещё одна машина. Всё повторилось. За ней ещё одна. Локомотив загудел, зашевелился, из пункта управления выбежали офицеры, начали отдавать команды, пытаясь привести к подобию порядка всю эту кашу. Каша растекалась и плавала. – На хрена столько людей на промке? – спросил Вожак чевэкашника, ещё не понимая, что происходит. – Штурм. Всё встало на свои места. Из обрывков случайных разговоров Вожак узнал, что прибыли новые контрактники. Две недели на полигоне, – и сразу на штурм. Не обстрелянные, не успевшие приобрести и подогнать амуницию, даже выплату за контракт не все успели получить. В глазах настороженность, но ещё и другое: детская наивность, ожидание приключений… Святая вера в то, что смерть – это то, что случится не с ними. Сто пятьдесят человек свежего пополнения необходимо было мелкими группами завести на промку. За одну ночь. Минут через двадцать Вожака окликнул Гувер. – Задача меняется. Вот этих пятерых покемонов отведёшь на «четырку», там передашь дежурному офицеру от полка. Кто там сегодня? – Лесник. – Вот, Леснику передашь. Остальное – не твоя забота. – Плюс. Принял. – И давай аккуратнее… – Есть, командир. За спиной у Гувера стояли пять новых бойцов и послушно ждали указаний. Вожак поглядел на них с сомнением, но ничего не сказал. Двое мужиков были в возрасте, далеко за сорок, или даже за пятьдесят, а трое были относительно молодые, тридцать с небольшим. Самым крепким был молодой тёмненький парень, по виду татарин или башкир. За спиной у каждого был огромный рюкзак с личными вещами. Вожак посмотрел под ноги – все бойцы были обуты в ещё новые, едва разношенные берцы. Сапог не было ни у кого. – Давай, проинструктируй их пока. – Гувер внимательно посмотрел Вожаку в глаза. Всем всё было понятно без слов. – В общем, слушаем меня очень внимательно, – начал Вожак говорить и сам удивился, каким твёрдым стал его голос. – Здесь – война. Здесь убивают по-настоящему. Первым делом разбирайте рюкзаки. Всё лишнее – к чёрту. Оставляйте сухие носки несколько пар, шерстяные, если есть, запасные перчатки, комплект нательного белья, воду и шоколад. Остальное вам не понадобится. – У нас нет воды, – произнёс пожилой боец. – Значит, здесь найдите, на Локомотиве. У каждого должна быть баклаха с водой. Грелки если есть химические – тоже берите. – Нет грелок. – Ну, я так и думал. – А что с остальными вещами делать? – молодой татарин смотрел на Вожака тёмными цыганистыми глазами и обезоруживающе улыбался. Вожак разозлился; густое и страшное заклокотало в груди. Он был зол на тех инструкторов на полигоне, которые ничего не объяснили этим бойцам, злился на командиров, которые отправили этих парней штурмовать неподавленные укрепы. Вожак злился на самих парней, которые побежали за длинным рублём, не зная, что их ждёт дальше. И ещё он злился на себя самого, за то, что ничего не может им рассказать, вообще никак не может им помочь. – Мне насрать, что вы будете делать с вещами. На промке они вам не нужны. А лишний килограмм веса может стоит жизни. Сука! Здесь убивают! Уясните это уже, наконец. Парни замолчали, улыбки стёрлись с щетинистых лиц. Татарин первым снял с плеч рюкзак и начал разбирать его, безжалостно отбрасывая в сторону личные вещи. Остальные последовали его примеру. Как змея сбрасывает кожу, так бойцы избавлялись от ненужного хабара, и в этом просматривалось священнодействие, первый шаг навстречу войне, которая не прощает ошибок и не терпит ничего лишнего, ни в вещах, ни в словах. – Следующее, – продолжал Вожак. – Вон там у ящиков лежит стрэч-плёнка, берём её и заматываем ноги, как у меня. Идти будем по траншее, жижи там по самые яйца. Мотаем плотно, плёнки не жалеем. Промочите ноги – сушиться будет негде. А ноги должны быть сухими. Минут пять бойцы неумело мотались, Вожак подсказывал, помогал, объяснял. Так отец объясняет годовалому ребёнку, как правильно держать ложку. Гувер стоял рядом, смотрел и не вмешивался. – Идти будем цепочкой, дистанция пять-семь метров, но так, чтобы вы видели силуэт впереди идущего. Фонарики не включаем. Двигаемся в одном темпе – в моём! Там будут остановки, будут укрытия, где можно отдышаться, передохнуть. Но пока я иду – никто не останавливается… Кто тут у вас самый крепкий? – Вожак посмотрел на бойцов, остановил взгляд на татарине. – Ты, наверное? Пойдешь замыкающим. – Я могу первым идти, зачем ты меня в конец ставишь? – произнёс татарин с обидой. – Ты не понял, – вмешался Гувер. – В конце идёт самый сильный и подгоняет отстающих. Запомни, позади тебя никто не должен оказаться. – Ну вроде всё, – подвёл итоги Вожак. – Мы на фоксе, командир. Группа стояла собранная, готовая выдвигаться вперёд, в темноту. – А прыгать не будем? – не унимался татарин. – В фильмах разведчики всегда прыгают, чтобы ничего не звенело при ходьбе. – Он бы развёл руками, но в руках был автомат. Вожак хотел разозлиться, но не смог. Он внимательно посмотрел в глаза татарину и мягко ответил: – Здесь не кино, братан. Прыгать не будем. – Давай, Кирюха, с Богом. Доведи их. – Сегодня больше никто не задвухсотится… За мной. Вожак сделал шаг в темноту, вышел из-под моста и трусцой засеменил по открытому пространству в сторону траншеи. Бойцы побежали следом. Ночь в считаные мгновения проглотила группу. Гувер постоял ещё какое-то время, закурил сигарету. – Эх, Калина, Калина… В траншее всё хлюпало, чавкало и скользило. Правой рукой Вожак придерживал ствол, чтобы не болтался за спиной, левой – упирался в стенку траншеи. Постоянно оглядывался, проверяя, на месте ли группа. Бойцы послушно шли за ним, не отставая и не прижимаясь друг к другу. Через пять минут дошли до первого блиндажа, где можно было укрыться и отдохнуть. Промка всё ближе гудела прилётами мин и коротким, захлёбывающимся лаем пулемёта. – Пять минут отдыхаем, курим. Бойцы молча достали сигареты, закурили. Молодой татарин не курил, он просто привалился спиной к стенке блиндажа и закрыл глаза. – Что нас ждёт? – спросил пожилой мужик с тёртым, бывалым лицом. – Штурм, – ответил Вожак. – У нас есть шанс? – боец посмотрел Вожаку в глаза с надеждой, с затаённой тоской. – Шанс есть всегда. Внезапно тучи на небе разошлись, и полная луна осветила разбитое, расхристанное пространство. Холодный серебряный свет лёг на уставшие лица. – Нас теперь видно будет? – Нет. Пулемётчикам нас не видно в траншее. А для ночной «птицы» – без разницы, светит луна или нет. Отдохнули? Выдвигаемся. Двинулись дальше, сквозь ночь, сквозь грязь, сквозь страх. Внезапно на левом фланге, где-то очень близко застрочил пулемёт. Молодые бойцы машинально пригнулись, упали на колени. – Идём, идём, это не по нам работают, – подгонял бойцов Вожак. – А как ты понял? – спросил татарин. – Над головой не свистит, значит, не по нам. Ещё через пять минут подошли к повороту траншеи, за которым начинался подъём и выход на Ясиноватский переулок. Вожак остановился, группа послушно замерла. – Мы почти пришли, – начал говорить Вожак. – За поворотом выход на дорогу. Дорога простреливается из стрелкотни, поэтому перебегаем быстро, по одному. За дорогой снова ныряем в траншею и практически сразу упираемся в бетонную стену. В стене – дыра. Ныряем в эту дыру и идём дальше метров пятнадцать. Упираемся в деревянную будку без дверей. А слева будка вплотную врастает в подвал. Прыгаем в будку и резко налево, там будет Черёмуха. Всё ясно? – Ясно. – Тогда погнали. Я первый, остальные за мной по одному. Вожак выбежал на дорогу. Слева поломанными рёбрами зданий темнела промка, ночь разрезали трассы очередей, вспыхивали солнечные цветки миномётных разрывов. Вожак перебежал дорогу, нырнул в дыру в стене (неизвестные сапёры когда-то давно пробили этот проход) и подбежал к будке. Через несколько секунд раздался топот, из дыры показалась голова бойца. – Быстрее, быстрее… Вожак ждал, пока вся группа перебежит дорогу. Ему очень хотелось нырнуть первым в спасительный подвал Черёмухи, но он не мог себе этого позволить. – Быстрее… Последним прибежал татарин. Всё! Все пятеро скрылись в подвале. В душе Вожака на мгновение поселилась радость, острый восторг от того, что он опять обманул смерть. Он уже собрался шагнуть в деревянную будку, как вдруг откуда-то сверху засвистела смерть, под ногами ударил гром, разбрасывая во все стороны ошмётки мёрзлой земли, и после этого Вожак провалился в темноту.