Случай иногда делает с человеком необычайные вещи. Бывает и так, что палач концентрационного лагеря, стреляя в пленного, получает рикошетом свою же пулю в лоб, или его казнит другой палач…

Бывает, что оправдывается предчувствие…

Впрочем, я никогда в жизни не мог предположить, что меня встретит именно этот самый плут. Ведь таких плутов множество, — не один он.

Сыщик стоял передо мной, и первая мысль была: подкупить его! Но за ним стояли два других сыщика, и, прежде чем я успел сказать слово, он крикнул:

— Эй, возьмите его! Обыщите, нет ли оружия.

Как волки, они набросились на меня с воем. Они обшаривали мои карманы, бросая слова:

— Нет.

— Что это?

— Сумку сюда!

— Кто он?

— Тот самый, что бежал от меня, — последовал торжествующий ответ. — Видите! Вот как я их хватаю… По чьему паспорту вы собирались ехать?

Он вырвал из моих рук паспорт, и лицо его выразило сильное удивление.

— Чорт, как остроумно…

Товарищи его в это время осматривали мою дорожную сумку.

— Пустая.

— Сапоги…

— Что такое?..

— А-а-а…

— Марш на улицу!

Все Это произошло в несколько секунд. Пассажиры смотрели, разинув рты. Момент — и мы уже на улице.

— Прямо!

— Куда вы собирались ехать?

— Вы уже дважды бежали. Попробуйте-ка в третий раз…

— Ну, пробегите-ка немного…

— У кого вы здесь в Таммерфорсе были?

— Откуда вы получили новое платье?

Я не отвечал ни на один из вопросов. Шел как свободный человек, а они втроем позади меня с браунингами в карманах. Таков был у них порядок конвоирования арестованных.

— Не туда! Прямо!

— Почему вы не отвечаете на вопросы?

— Не собираетесь ли опять бежать?

Мы шли по Тавастгусской улице. Настроение у меня было самое мрачное. Теперь меня ожидала не только смерть, но самое жестокое избиение… Эх, скрыться бы в толпе! Но толпы не было… Ночь.

При переходе по мосту через водопад Таммеркоски у меня мелькнула мысль прыгнуть в бурлящую воду.

Может, вода скорее увлечет меня в небытие? Но нет! Мост высок, а воды в водопаде слишком мало.

— Направо!

Вошли во двор. Потом по лестнице поднялись во второй этаж. Там помещалось Таммерфорсское сыскное отделение. За высоким столом сидел полный, среднего роста и возраста, штатский с улыбкой на губах. Кто-то из сыщиков позади меня обратился к нему:

— «Товарищ» Оллила из Тавастгуса, имеем честь представить вам.

Сидевший за столом вздрогнул.

— Что? Ну, ребята, не шутите и ерунды не говорите! Я этого человека знаю. Это Лильяруусу из Перасейняирки. Ведите назад в камеру.

— Нет, правда, это Оллила! Мы только что его захватили на вокзале. И я поэтому сейчас откладываю свою поездку в Вильпула до завтра…

Это мой плут произнес последние слова.

Полный человек за столом смотрел на меня испытующе.

— Приходится, повидимому, поверить. Стало быть, вот какой вид имеет убийца моего отца! Круглый и красивый. Как хорошо упитанный ребенок… Сколько вам лет?

— Двадцать один год.

— Как много! Это уже призывной возраст. И вас зовут Оллила, да?

— Да.

— Ага! Меня зовут Хелин. А остальные представились?

Один из сыщиков, стоявших позади меня, поспешил с иронией ответить:

— Уже, господин комиссар!

Комиссар поднял голову и, прикрыв глаза рукой, обратился к сыщику:

— Ах, это ты? Не вмешивайся в разговор. Отвечай только тогда, когда я тебя спрашиваю.

Потом повернулся в мою сторону.

— А как ваше имя?

На этот вопрос я не успел ответить, так как сыщик, у которого оказался в руках мой паспорт, протянул его комиссару со словами:

— Здесь все написано. Паспорт Оллила.

Комиссар взял паспорт и удивился. Он его разглядывал со всех сторон.

— Вот удивительная бумажка! Откуда вы ее получили?

— Откуда — по подписи видно: от Ойва Ярвеля, или как его зовут…

— Ага! Вы, значит, бежали из концентрационного лагеря? Товарищ Лайхо сообщил, что вы находились в Хенналаском лагере и оттуда, как видно, бежали. Как вы решились итти за паспортом в то время, когда велось следствие по делу Али-Сави?

— Я не знал, и мне в голову не могло прийти, что военные события станут предметом следствия… И я бежал не из Хенала; меня перевели оттуда с другими пленными в Рейхимякский концентрационный лагерь.

Комиссар хлопал глазами от удивления.

— Стало быть, вас условно выпустили из Рийхимякского лагеря: но вместо того, чтобы представить в полицию паспорт заключенного, вы взяли этот паспорт. Так?

Я подумал и, ответил спокойно:

— Не так. Я бежал из Рийхимяки.

Комиссар крякнул и с торжествующим видом взглянул на сыщиков, как бы желая этим показать, какой он искусный следователь.

— Это хорошо, — заметил он, — что вы честно сознаетесь. Легче идет дело. Гм! Вот что: какое образование вы получили?

— Окончил городскую народную школу и прослушал несколько курсов в вечерней школе.

— Ага! Ну, а какой работой вы занимались?

— Разной. В последнее время работал на железной дороге. Раньше на заводах и в мастерских.

— Ага! Стало быть, на работе с ранних лет? С какого возраста?

— С четырнадцати лет.

— Ага! Тогда же начал и я. Ну, а приходилось вам иметь дело с полицией?

— Нет, за исключением того раза, когда меня избили в Тавастгусе.

— Ага! Вот как! Вас там избили? Мне передавали другое: вы лягнули в живот комиссара. Не пытайтесь только лягнуть меня, я ведь тоже комиссар. Обещаете не лягать меня, Оллила?

— Я лягнул его в целях самозащиты.

— Вот как! Ну, перейдем, однако, к делу. Вы, стало быть, вспомнили Али-Сави… А не вспомните ли вы сапожника Лехмускоски и моего отца? Моего отца вы, наверно, помните: того, которого вы закололи, как пасхального агнца. Помните?

Я был поражен. О чем говорит этот комиссар? Мне вспомнился сапожник: он, живя около Эвоского лесного училища с двумя своими сыновьями-шюцкорами, сопровождал по лесным тропам через наш фронт группы шюцкоров, снимавших наших часовых, и его наши кавалеристы, переодетые белыми, захватили. Сыновья успели скрыться. Яснее ясного, что подобная личность была тотчас же ликвидирована. Но других расстрелов предателей, кроме Али-Сави и этого сапожника, на нашем фронте не было, и я был удивлен, откуда комиссар выкопал третьего.

— Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду, — ответил я комиссару. — Если фамилия того сапожника, который предательски убивал по ночам наших часовых около лесного училища, Лехмускоски, то это тот самый человек, о котором я действительно слышал. Но лично встречаться с ним мне не приходилось никогда. Третьего же мы на фронте не встречали в течение всей войны.

Я произнес это довольно убедительно, и мое заявление не могло не произвести на комиссара впечатления. Он задумался.

— Да! Это тот самый сапожник, Лехмускоски. Но странно, что вы его не встречали, хотя кавалеристы из вашего разведывательного отряда его доставили в распоряжение штаба. Как вы объясните это?

— Возможно, что я находился в это время на разведке в другом месте. Редко нам всем вместе приходилось быть одновременно.

— Ага! Я знаю все ваши походы. Я исходил все те леса, и расследовал все это дело я… Ну, а расстрел моего отца вы помните. У Эвоского училища?.. Старик в своей избушке?.. Ваш пасхальный агнец?.. Помните: это случилось во время боев…

О подобном случае я не имел понятия. А раз так, то его, очевидно, и не было. Поэтому я категорически ответил:

— Нет, господин комиссар. Тут, очевидно, ошибка. Если это произошло во время боев и он был старик, то могло иметь место следующее: он не успел укрыться и погиб случайно — от нашей или неприятельской пули. Иначе быть не могло.

— Ага! Вам, очевидно, все еще жаль вашей винтовки, раз вы употребляете слова: «неприятель», «предательски убивал» и т. д. Ответьте откровенно: да или нет?

Я на этот раз не вкладывал в свои слова никакой угрозы и не видел надобности ответить на вопрос утвердительно, чувствуя, что тут скрывается какой-то подвох. Но не годилось и отрицательно отвечать этому «мастеру по уголовным делам», поэтому я промолчал.

Комиссар ждал некоторое время ответа и, не получив его, снова обратился ко мне:

— Ага! Вот как! Стало быть, вы, Оллила, отрицаете расстрел моего отца и Лехмускоски, да? Категорически отрицаете? Правильно?

— Конечно.

Тут началось… Уже давно сыщики ждали конца допроса и приготовились к работе… Они ждали лишь этого момента. Первый удар был нанесен мне сбоку в подбородок.

— Ах, ты отрицаешь категорически! Недолго будешь отрицать…

То был низкорослый молодой человек, с лицом проходимца, что нанес мне первый удар. Второй последовал от моего старого знакомого, от которого я бежал и который еще «ни разу в жизни не бил арестованных».

— Теперь вы заплатите мне за свое бегство.

Удар был нанесен дубинкой — и умело, хотя левой рукой, так как в правой у него был зажат кастет. Удар пришелся по спине, и в тот же момент дубинки оказались в руках у всех, за исключением комиссара, который сидел спокойно за столом и писал. Удары падали со всем сторон, и я летал от одного к другому, подталкиваемый коленками и пинками в спину. Эти люди хорошо знали свое дело, они не первый раз были в огне такого «боя».

— Смотри-ка, парень: это другой бой, чем в Льессукюля. Старайся, держись!

Они били беспощадно и с большим искусством. Я был бессилен защитить себя.

— В этом левом глазу есть еще что-то…

Не знаю, что сыщик увидел, но я… заметил на окне два моих мешочка с мукой и пустую сумку, — все остальное исчезло. В углу около окна заметил еще прислоненную к стене винтовку…

— Куда лезешь? Назад! Неужели ты еще не успокоился?.. Чорт возьми! Отдай назад сейчас же!

Сильнейший удар в живот. Ноги у меня подкосились, и мне не хватило воздуха. Удары продолжали сыпаться по спине, голове, всему телу…

— Ах, ты, чорт!..

В этот момент я получил чем-то тяжелым по затылку и свалился на пол, потеряв сознание.

Проснулся я от холодной воды, которая текла по моему лицу. Открыв глаза, я увидел перед собой комиссара с графином воды и стаканом в руках. Это он лил на меня воду…

Кругом, вдоль стены, сидели сыщики и посматривали на меня. Комиссар наполнил стакан со словами:

— Попробуйте привстать, сесть и выпить воды: она освежит вас. Я и не заметил, что ребята вас немного поколотили…

Я привстал с трудом. Жгучая боль была во всем теле. Принял предложенный стакан воды. Она действительно меня освежила. Комиссар подхватил меня под руки, посадил на стул и вежливо обратился ко мне:

— Ну вот, тут вам будет лучше, чем на пыльном полу. Носового платка у вас не найдется? Показалась кровь…

Он вытер мне лицо платком и принял доброжелательный вид. Потом повернулся в сторону своих подчиненных и обратился к ним резко:

— Я вам, ребята, говорю в последний раз: пора бросить подобную игру. Ведь так вы можете убить человека!

«Ребята» не шелохнулись, продолжая покуривать. По всему было видно, что такими делами они занимаются не в первый и не в последний раз. Все было заранее подстроено. Несомненно, что и власти над подчиненными у комиссара было тоже достаточно. Даже с избытком…

Следы дубинок давали себя знать. Они жгли все тело, и я попросил у комиссара еще воды. Комиссар наполнил стакан. Выпивая воду, я заметил в петлице у сыщика с лицом проходимца значок союза железнодорожных рабочих, который я носил на жилете. Когда он его у меня взял, я не знаю; очевидно, когда я находился без сознания. Около дверей лежали обрывки замасленной бумаги от моих бутербродов. Их, видимо, успели слопать эти господа, ожидая, пока меня приведет в чувство комиссар, тоже принимавший, вероятно, участие в трапезе.

Некоторое время спустя комиссар обратился ко мне, говоря ласковым тоном:

— Ну, так как же, Оллила? Сознаетесь, — и я постараюсь облегчить вашу учесть.

Я молчал от изумления. Комиссару же, повидимому, показалось, что я колебался — сознаться или нет, — и он тронул меня за плечо со словами:

— Смелее! Сознавайтесь! Если не сознаетесь, то уже за дело одного Али-Сави получите смертный приговор и будете расстреляны. Если же сознаетесь, я вас спасу. Ну, говорите. Вам только следует признаться, и больше у вас ничего не спросят… Уйдут и ребята… Я спасу вашу жизнь.

Я слушал с ужасом. «Больше не спросят»… Иначе говоря, комиссару было важно заставить меня сознаться даже в том, чего не было. Тут я начал понимать. За подобные способы допросов следователь получает величайшую благодарность. Он заставляет людей говорить больше, чем они на самом деле знают, и признаваться в том, чего они и не делали. Сколько моих товарищей попало в такую ловушку и заплатило жизнью за свою доверчивость! Таких был легион.

Я ничего не ответил, и комиссар продолжал:

— Ну, говорите; я обещаю спасти вам жизнь, сделаю вас невиновным. Или давайте так: я внесу в протокол, что вы сознались, а поговорим в другой раз. По крайней мере я смогу пойти спать, и ребята тоже смогут уйти… Они ведь ждут. Сделаем так? А?

Я некоторое время колебался. Обещания были неплохие, но они пришли слишком поздно. Я не доверял порядочности полицейских и не собирался дать им возможность отличиться. Они могут это сделать и без меня. Я верил лишь в свою находчивость. Поэтому я решительно ответил:

— Нет! И давайте кончим. Как я могу сознаться в том, о чем я ничего не знаю и чего, я думаю, не было вовсе?!

Мне показалось, что комиссар сделал глазами какой-то знак сыщикам, которые мгновенно очутились позади меня. В тот же момент я получил толчок под зад — и такой, что полетел лицом вперед вместе со стулом. На меня снова посыпались удары резиновыми дубинками, которые приходились по спине и по всему телу; один удар пришелся по виску, и я снова потерял сознание.

Очнулся я в камере. На мне было только нижнее белье, носки и штаны, а подо мною холодный асфальтовый пол. Кругом была тьма, и только наверху, в маленьком оконце с железными решетками, отражался слабый свет где-то горевшей электрической лампочки. Из соседней камеры доносилось тихое пение.

Я встал, чувствуя себя как в горячке, и постучал в дверь, чтобы попросить воды. Сторож открыл дверь, безмолвно указал на водопроводный кран и уборную и отошел, позванивая ключами. Я напился и, отмыв приставшую к лицу кровь, вернулся молча в свою камеру. От полученных побоев сильно ныло все тело. Мысли мешались. Я снова улегся на полу.

Состояние мое походило на беспамятство. Слышал как будто, что сосед кричал: «Вас били? В чем вас обвиняют?» Но я не отвечал.

Лишь после того как сторож роздал дневную порцию пищи, я пришел в себя и уже за едой вступил в беседу с соседями. Объяснил им, кто я и в чем обвиняюсь; соседи тоже рассказывали о себе и своем положении. Среди них нашелся бежавший из концентрационного лагеря бывший таммерфорсский артиллерист и некий улеаборгский прапорщик, обвиняемый в измене.

Поев, я уснул тяжелым сном. Мне снилось, что я ранен и что редуласский дед с головой, обросшей мелкими живыми цветами, вертится около меня и, сажая цветы в мои раны, объясняет: «Это отечественная душистая трава, она залечит раны. Хе-хе-хе! Я ее выдерну из ушей, чтобы слышать, что ты скажешь». Корни цветов жгли меня, и я боялся возможного заражения крови. В конце концов цветы подсохли. В то же время исчезли цветы и с головы деда…

Проснувшись, я почувствовал себя бодрее. Поговорил немного с соседями. Потом задумался над ночным допросом. Я доискивался его цели и пришел к следующим мыслям.

Когда наша революционная борьба против господства капитала перешла в гражданскую войну, враг вынужден был черпать в большинстве случаев свои силы в мобилизации крестьян и рабочих, причем в нашу армию в качестве борцов на ряду с братьями по классу переходили иногда и сочувствующие нам ребята из вражеского класса. Один из них был и у нас в разведке. Звали его Павлом Розенквистом. Это был сын купца, состояние которого измерялось значительной суммой денег да еще доходами от сельского хозяйства. Вот тут-то, как я догадывался, полицейский комиссар и рассчитывал поживиться. Вспомнилось, что купец Розенквист был одним из соучастников прохвоста Лехмускоски. Мало-по-малу я стал понимать цель допроса: за крупную сумму собирались на основе моего признания сохранить Розенквиста, а меня как бедняка казнить… Расчет был верен — старик Розенквист безусловно заплатит этим полицейским агентам тысячи марок за сохранение жизни сыну.

Противно было думать об этом… Но что имел в виду комиссар, говоря о своем отце, этого я никак понять не мог.

Когда наступил вечер и стихли шаги надо мной, — вверху, по моим предположениям, находились комнаты полицейского управления, — в мою камеру вошел констэбль, с виду покладистый, и справился о моем самочувствии; при этом он освещал меня карманным электрическим фонарем. После его ухода заглянул ко мне и сторож. Затем все стихло, только где-то продолжали петь. Под это пение я заснул.

На следующий день ко мне явился молодой сыщик, которого при последнем допросе я не видел. Он вызвал меня на новый допрос. Сперва я попал в большой зал, где с десяток людей, — повидимому, в большинстве сыщики, — сидели, покуривая и болтая между собой. Провожатый провел меня за руку на середину комнаты и громко объявил:

— Вот вам тип самого настоящего красныша! Убил по крайней мере троих «мясников» и два раза бежал.

Все обернулись в мою сторону, и разговор прекратился как по команде. Послышались возгласы:

— Да, ну? Чорт возьми!

— Он из Таммерфорса?

— Дьявол, если бы от меня зависело, я бы его немедленно расстрелял.

— Чей он?

— Повернись-ка хвостом сюда!

— Откуда он бежал?

И так далее, пока не пришел комиссар Хелин. С улыбкой он сообщил собравшимся, что я — убийца его отца и, взяв меня за руку, повел в комнату для допросов. Там он предложил мне стул и начал допрашивать.

— Ну как, Оллила, дела? Позовем еще раз сюда ребят? Или вы признаетесь без них?

— Безразлично, это в вашей власти. Я уже сообщил все, что знал; нового ничего не скажу. Конечно, было бы для меня лучше, если бы вы не вызывали ваших «ребят»…

— Ага, вам было бы лучше без ребят? А для меня это может быть хуже. Ну, а если мы откинем смерть моего отца? Может быть, и мой отец пал в бою, хе-хе. Поговорим лишь об этом прохвосте сапожнике.

— Напрасно и это. О нем мы уже говорили.

— Ага! Ну, пусть так! Вот ваше платье и сапоги, я их здесь припрятал, чтобы они случайно не попали в чужие руки. Одевайтесь!

Я с радостью оделся. Хоть одежду получил назад!

По звонку комиссара явился констэбль. Комиссар коротко приказал:

— В городскую тюрьму!

Констэбль повел меня через комнаты и коридор в помещавшуюся в том же доме городскую тюрьму. Попал я в одиночную камеру, решетчатое окно которой выходило на Тавастгусскую улицу. Я был доволен, что расстался с полицейской камерой. Меня удивляло, однако, почему меня не оставили в полиции, и, когда позднее надзиратель принес мне на ужин несколько картофелин, я не удержался и спросил его:

— Почему меня увели из полицейской камеры?

Надзиратель оглядел меня и ответил с иронией:

— Перевели в более тихое место, чтобы вас не беспокоили соседи…

Я понял. Меня перевели для того, чтобы я не рассказывал соседям по заключению о том, как меня избили в полиции. В городской тюрьме подобное «беспокойство соседей» было невозможно. «Ишь, какие хитрые! Хотят скрыть свои проделки от местных жителей» — подумал я с удовлетворением и лег спать.

Радость моя была недолговременной. Уже на следующий день я опять стоял перед комиссаром, который обратился ко мне медовым голосом:

— Итак, товарищ Одлила… Простите, мне кажется, я имею право называть вас «товарищем».

— Пожалуйста. Я, правда, далеко не поклонник слащавостей, раз чувства не товарищеские… В чем дело?

— Я только хочу с вами проститься, товарищ Оллила. Теперь кончается ваше лежание на матрацах городской тюрьмы, и наступает время отправиться в концентрационный лагерь; там, увы, бетонный пол или деревянное нары, если вы еще помните эти места. С дневным поездом вы отправитесь в Лахти, и там закончено будет ваше дело. Оно и мне причинило немало хлопот: пришлось исколесить целые мили по лесам и болотам. Вы, Оллила, не можете себе представить, сколько мне пришлось поработать над всем этим. И перетерпеть… Ах! Это прямо непостижимо…

У него на глазах чуть не появились слезы, и меня интересовало, какую подлость он задумал еще. От него несло так называемым «таммеласким квасом», но пьян он не был.

Я заметил:

— Не вы же занимались выяснением этого дела. Это заслуга того, от которого я сбежал. Он, по его словам, провел все дело с начала до конца.

Глаза комиссара расширились от удивления:

— Что? А он мне об этом ни словом не обмолвился. Где он вам об этом говорил?

— Не помню — не то в поезде, не то на улице в Тавастгусе.

— Ага! Он лгал. Сделал все я. А вот и констэбль. Идите за ним.

И, понизив голос, неожиданно добавил:

— Попробуйте теперь бежать, Оллила, если сможете…

Констэбль повел меня вниз по лестнице во двор, где стояли, выстроившись, десять человек арестованных. Я занял место с краю и окинул взглядом своих товарищей. Это была весьма пестрая группа: среди нас были и две женщины.

Меня о чем-то спрашивали. Я отвечал. В основном я продолжал находиться под впечатлением прощания с комиссаром. Что у него было на уме, любопытно было бы знать. Его последние слова показались мне искренними, единственными искренними словами из всех слышанных мною за время допросов. «Возможно ли, что комиссару стало жаль меня и он понадеялся, что я сбегу?» — спрашивал я сам себя, пока в конце концов не ответил категорически: «Нет! Только не сожаление!».

Тут я вспомнил о своей дорожной сумке, повернулся в сторону полицейских, которых собралось вокруг несколько человек, и спросил:

— У меня остались дорожные вещи там наверху, у комиссара.

Констэбль, провожавший меня во двор, побежал наверх. Некоторое время спустя он принес мне пустую сумку и несколько пустых мешочков, сказав:

— Вещи остались у Хелина. Хелин вышлет их вам потом, а также деньги.

«А также деньги»… Пошарил в карманах. Деньги действительно исчезли. Не хватало всей той суммы, что я берег для поездки в Швецию. И я совсем об этом забыл. Прежде я никогда не был таким рассеянным… Теперь меня разбирало зло при воспоминании о деньгах. Скоро все же я успокоился, так как знал, что их не вернуть. Без сомнения, они уже поделены, как и прочее мое имущество. Или же этот комиссар присвоил их себе в вознаграждение за свои испытания в лесах и болотах… Может быть, поэтому-то он и хотел всплакнуть…

К нам присоединили еще двух арестованных, и мы отправились в путь. Вышли из ворот на улицу и быстрым шагом пошли к вокзалу. На улице было большое оживление, и мне сильно захотелось привести пожелание комиссара в исполнение уже здесь, но слишком много было полицейской охраны, а расстояние от полицейского управления до станции короткое. Скоро мы были уже на станционном дворе, а после подачи поезда очутились в арестантском вагоне. Полицейская стража вернулась к себе в управление.

Арестантский вагон был переполнен. Я попал в отделение, где было пять мест, но я здесь оказался девятым. Так же полны были, повидимому, и другие отделения. Жара стояла невыносимая, и еще до отхода поезда я был совершенно мокр от пота, не только своего, но и соседей. Воздуха не хватало, и мы дышали как собаки, высунув языки.

Завязав беседу с товарищами по путешествию, я узнал, к своему удивлению, что все они дезертиры-солдаты. Трудно было этому поверить, и я долго сомневался, так как среди них было немало людей слишком старых для военной службы. Но оказалось, что это правда; эти немногие военные просто случайно родились слишком рано. Когда они показали мне свои документы из Эстерботнии, и когда я рассказал об участи, которая мне грозит, они посоветовали:

— Беги еще раз.

У некоторых из них были с собой ножи и даже штыки, и я попросил их помощи, чтобы пробить пол в вагоне. На это они все же не решились.

— Его не пробьешь так, чтобы стража не увидела.

Это было верно: дверь в отделении была сделана так, что караульный мог обозревать с той стороны всю площадь пола. Я осмотрел решетку на окне, — она оказалась несокрушимой. Я был беспомощен и отказался поэтому от мысли бежать из вагона.

— Когда тебя будут расстреливать, ты крикни: «Да здравствует революция!».

Это было хорошо сказано, и я был тронут. Тем не менее о таком восклицании было еще слишком рано думать… Мне стало грустно, и это ослабило мою силу воли. К счастью, психология смертника была мне давно знакома; процедуру казни я представлял себе лучше других; террор был для меня явлением известным, и я прекрасно разбирался в политике врага.

Я снова стал обдумывать план побега и способы его осуществления тотчас же по выходе из вагона, в Лахти, или даже раньше. Один план сменялся другой.

По прибытии в Тавастгус, которого мы не видели, так как стекла в вагоне были закрашены, мои товарищи достали несколько коробок папирос. Их снабдил папиросами старший конвоир за цену, раз в двадцать превышавшую номинальную. Я смотрел на эту сделку как человек из другого мира и думал:

«Неужели вы все, начиная от генерала и кончая этим конвоиром, решили быть, грабителями, грабителями-палачами? Несчастные, неужели в этом только и проявляются ваши патриотические идеалы? „Честь и слава“ вам! Еще будет время, когда у рабочих останется о вас только одно проклятое воспоминание».

Закурил и я после долгого перерыва.

Поезд продолжал свой путь, и в сумерки мы прибыли в Рийхимяки. В вагон вошли конвоиры и стали перебирать бумаги, шопотом переговариваясь между собой. Вдруг одновременно открылись двери всех отделений, и мы получили приказ выйти из вагона. Кто-то сказал:

— Повидимому, предстоит пересадка, и на время нас переведут в камеру.

Вышли на запасный путь, где в одиночестве стоял наш вагон. Нас окружили конвоиры и вслух пересчитывали:

— …сорок три, четыре, пять, шесть. Все налицо, как и полагается быть. В вагоне никто ничего не оставил? Если да, то скажите сейчас, а то потом будете говорить, что конвоиры украли… Ладно! Идем!

Мы выстроились по два человека в ряд, с конвоирами впереди, по бокам и сзади, и пошли через полотно по направлению к находившемуся около станции арестантскому дому. В метрах двухстах от нас поблескивали стекла тюрьмы. Сердце мое заколотилось. Надо бежать! Мысль работала, — ни один из старых планов не годился… Надо выработать новый и как можно скорей. И он был выработан…

Я передал сумку шагавшему рядом со мной дезертиру и шепнул ему и шедшему сзади:

— Сейчас я побегу, но вы не смотрите в мою сторону.

Они в знак согласия кивнули головами, хотя и казались удивленными. Я сделал вместе с ними еще несколько шагов, затем метнулся вправо, повернулся лицом к товарищам и, сделав под козырек, «принял парад» группы арестованных…

Я был свободен!

Как это было просто! И безболезненно. Это была игра. Шутка!

Поблизости стояла будка стрелочника, и когда колонна арестантов ее огибала, я прыгнул за нее в тот момент, когда шедшие впереди конвоиры только что успели ее пройти. Конвоиры, шедшие в хвосте и сбоку, находились в это мгновение еще позади, и они могли принять меня за стрелочника, вышедшего поглазеть на арестованных.

Мимо меня прошли дезертиры, конвоиры и последние ряды колонны… Некоторые из арестованных уставились на меня изумленными глазами и даже пробовали оглядываться. Я же смотрел на них глазами зрителя, но в то же время как бы и невеселого… Ведь среди арестованных немало в настоящее время краснышей. Теперь, братишки, не то, что было раньше, когда в тюрьмах сидели грабители и убийцы. Времена теперь другие!

Затем я пошел в обратную сторону…

Конвоирам бегство арестанта не представлялось возможным. Они, наверное, поклялись бы, что у них никто не сбежал…