Я шел, бодро напевая, посвистывая и наслаждаясь летом. Природа около озер Ванаявеси прекрасна. Солнце грело ласково, цветы распространяли сильный аромат, и птицы, сидя на телеграфной проволоке, приветствовали меня звонкими песнями. Шел точно в триумфальном марше и на следующий день пришел к заводскому поселку Валькиакоски.

С бугорка передо мною ясно вырисовывался этот поселок, над которым лежала дымовая пелена. Я увидел высокую трубу и подумал:

— Вот завод, там кипит жизнь!

Но, приближаясь к деревне, я отдавал себе отчет, что приближаюсь к месту страшных бедствий и опустошения. Тяжелым отпечатком это лежало на всем окружающем: на грустных лицах людей, которые попадались мне навстречу, на сгорбившихся фигурах стариков, несших небольшие узелки картошки. Это было видно также по знакомым небольшим дырочкам в стволах деревьев и по тем многочисленным бугоркам могил, что рядами расположились возле дороги. Этот поселок также получил боевое крещение, — поселок был красный, и теперь, окрашенный кровью, он казался еще краснее…

Придя в поселок, я с удивлением заметил, что фабрика еще работает. Вверху, на груде балансов, стоял человек с крюком в руках. «Накс, некс, накс» — клевал его крюк, и бревна непрерывным потоком шли в машину, гигантскую мельницу, которая изготовляла бумагу. Человек этот был стар и дряхл. Молодое поколение рабочих поредело после гражданской войны…

Меня кто-то ударил по плечу и развязным голосом сказал:

— Послушайте, молодой человек: контора находится за мостом, направо, если работу ищете.

Это был констэбль, и я поспешил убраться по-добру, по-здорову. Меня ничуть не интересовала работа, на которую вербовали полицейские…

Я взглянул на канаву и на базарную площадь, заросшую травой. В округе, очевидно, свирепствовал голод. Мимо меня молчаливо проходили женщины, дети и старики. Я остановил одного из них:

— Не можете ли вы сказать, где я могу найти ночлег? Я иду из Тавастгуса и ищу работы.

Старик посмотрел на меня грустными глазами и ответил:

— Ночлег можете получить у нас, а о пище ничего сказать не могу. Крестьяне редко что-либо нам привозят, а карточные пайки смехотворно малы. Видите — на базаре трава выросла…

Пришли к хижине старика. Тут он объяснил:

— Я работаю на фабрике. Избушка — моя, а земля принадлежит фабрике.

Дома застали пожилую женщину. Старик представил ее мне:

— Вот… я не знаю вашего имени, а это — жена моего брата. Брат пропал без вести. Вон… портрет остался. Моя фамилия Линдквист.

На стене висел увеличенный портрет унтер-офицера Финляндского гвардейского батальона. Часы тикали на противоположной стене, а на столе, под окном, лежала нераскрытая газета «Ууси Суоми». Кроватей было три, и чистота везде примерная.

— Можно ли покурить? — спросил я и предложил папироску.

— Можно. Спасибо. Я не привык к такому куреву.

Начали беседу. Старик не рекомендовал итти на фабрику — заработки были ничтожны. Только те, у кого была своя изба, кто не смог ее продать или же перенести в другое место с фабричного участка, были вынуждены работать на фабрике. Все они — старики, женщины, дети — ходили на фабрику, все, кто остался в живых. Свободному гражданину итти на фабрику было бы совершенно нелепо.

Брат старика присоединился к красным и пропал. Вот было бы счастье, если б он попал в Россию! Старик перед обыском сжег все бумаги, которые остались от брата. Самого старика оставили в живых по преклонности возраста и инвалидности. Старый член рабочего союза.

Я был удивлен.

— Вам повезло, — сказал я. — Там, в Тюрвянтэ, Хаттула и Калвойла, карательные отряды убивали даже семидесятилетних торпарей, которые никогда в жизни не состояли ни в каких организациях, не только что в красных.

Старик усмехнулся.

— Да, действительно, — сказал он. — Но тут есть небольшая разница. Во-первых, карательные отряды расстреливали кого-попало, нагоняя страх; и, во-вторых, хозяйство торпаря, оставшееся без единого трудоспособного мужчины, не может выполнять своих обязательств перед помещиком, — этим помещик пользуется и забирает хозяйство торпаря себе. После меня же ничего получить не могли бы. Единственное — избушка, и та перешла бы к моим наследникам. Я не думаю, чтобы и фабрика гналась за такими крохами. Да и рабочие нужны, специалисты, хотя бы и пожилые. На ряду со мной тут многие уцелели. Правда, значительное количество людей находится еще в концентрационном лагере, и неизвестно, вернутся ли они.

Старик был с виду честный человек, и я сразу перешел с ним на политические темы. Мне хотелось знать, как он относится к существующему строю и ждет ли он каких-либо перемен. Но старик только качал головой.

— Ничего хорошего, обещающего я сейчас не вижу, — сказал он опечаленный. — Имеется единственная светлая точка — это Советская Россия, но и оттуда покуда нельзя ждать помощи.

— Почему? — спросил я вдруг: — почему «покуда»?

— Потому, — разъяснял старик, — что молодая Советская Россия сейчас и сама нуждается в помощи. Немцы хозяйничают на Украине, и это больно ударяет по русским товарищам, поскольку обостряется в стране продовольственное положение. Кроме того им грозит мурманская интервенция, отряды Антанты…

— Англичане? Но про них ведь идут разговоры, что они хотят выгнать немцев из Финляндии!

Старик засмеялся.

— Говорят-то много, но думается, что у них другая цель. Мне кажется, что Антанта стремится уничтожить молодую Советскую Россию и создать новый восточный фронт против Германии. Пожалуй, такая оценка положения будет ближе к истине.

Я задумался. Старик был, повидимому, прав. И как же это понимание вещей должно было изменить нашу тактику!

— Да, действительно! — сказал я. — Если у англичан такие намерения, то мы, рабочие, поступаем неправильно, ожидая их появления здесь.

— Конечно! Нам нужно держаться от них в стороне. Кто им помогает, тот помогает разгрому Советской России. Так обстоит дело.

— Гм, а как же теперь объяснить это рабочим, не имея ни организаций, ни газет, ни свободы слова! И рабочим такие слова, пожалуй, показались бы наглой агитацией лахтарей…

Старик ничего не ответил и стал наполнять трубку табаком. Потом наш разговор перешел на другие рельсы.

Переночевав в избушке, я проснулся и заметил, что хозяйка-вдова сварила мне несколько картофелин и достала мне немного молока. День провел я в поселке, а вечером отправился на пристань. Причалил пароход «Луопиойнен», но я долго раздумывал, подходить ли к нему близко или нет, потому что уже издали заметил на палубе несколько знакомых, в том числе Эмиля Валлина, боцмана, брата главного палача Каменных казарм. Все же я подошел ближе, и Валлин окликнул:

— Эй, Оллила! Подойди ближе. Что ты здесь в Валькиакоски, делаешь?

Я ответил:

— Пришел сюда по делам. Кто у вас на пароходе выдает пакеты?

Валлин посмотрел кругом и сказал:

— Капитан выдает, да и рулевой выдает; они, наверное, там… видишь?

Я подошел к капитану и спросил пакет на имя Юрия Пяйвяринта. С матерью была у нас договоренность, чтобы она адресовала на это имя. Капитан вытащил пакет и подал:

— Пожалуйста.

— Оплачена ли пересылка? — спросил я.

Капитан, кивнул головой и поторопился удалиться.

Валлин кричал мне вслед:

— Когда же ты придешь в Тавастгус?

Я сказал, что приду вскоре, на что Валлин ответил:

— Поезжай завтра же, когда наш пароход будет итти обратно. Кто же здесь, в Валькиакоски, может жить! Словно кладбище стало, хоть раньше и была оживленная местность…

В доме Линдквиста я раскрыл пакет, содержавший мой лучший костюм, ботинки, деньги, бритву, рыночный мешок, белье и письмо от матери, в котором она желала мне счастливого пути и выражала надежду на скорое свидание. Уничтожив письмо, я переоделся, расплатился с добрыми хозяевами, распрощался и отправился в путь.

Когда я подходил к следующей деревне, меня настигла грозовая туча, и я зашел в первый попавшийся дом. Там была семнадцатилетняя девушка-красотка, которая ласково посмотрела на меня и спросила:

— Как же вы знали, куда зайти и к кому зайти?

Я сказал правду:

— Иду из Валькиакоски, хочу укрыться от дождя.

Девушка мне очень понравилась, и я вскоре усадил ее к себе на колени. Девушка быстро осмелела и стала весело со мною разговаривать. Мы так просидели до тех пор, пока появилась хозяйка. Она пришла с дойки и принесла парного молока. Мы принялись за еду.

Переночевав здесь, я утром направился в Лемпэлэ. Около полудня миновал развалины бывшего крупного имения, — по моему мнению, Сотавалта. Кое-где виднелись и другие следы войны. Заходя в дома, которые попадались по дороге, я отдыхал несколько раз, и к вечеру, наконец, добрел до станции Лемпэлэ.

Справившись о расписании, я узнал, что первый поезд отправляется в Таммерфорс поздней ночью. Скоро я встретил старика-торпаря, который прибыл сюда на лодке к местному приставу получать костюм и часы своего убитого сына. Ему дали только цепочку. Старик настаивал, чтобы выдали и часы. Он плакал на вокзале, служащие гнали его на улицу, но старик упорно не уходил. Наконец, был вызван полицейский, который пригрозил арестом, если старик не оставит вокзал. Старик повиновался и ушел. На берегу озера, недалеко от вокзала, я заговорил с этим стариком и узнал, что завтра отправляется пароход в Таммерфорс из Весилахти. Тут же старик предложил отвезти меня на лодке к себе ночевать. Мне не хотелось ночью отправляться в город, где было несколько человек знакомых. Я с благодарностью сел со стариком в лодку и взялся за весла. Сначала старик помогал грести, но потом устал и стал держать руль.

— Ну, кто бы мог поверить, — сказал он, вздыхая, — что казенные чиновники являются грабителями!..

Я дал ему успокоиться и ничего не ответил; лишь после долгого молчания спросил:

— Почему же пристав не выдает ваших вещей? Что он вам сказал?

Старик посмотрел на меня почти злобно.

— Что он сказал… Да просто ничего! Рявкнул только: «вот тебе цепочка и пошел к чорту!»

— Так, — ответил я. — А когда вашего сына убили? Он был у красных?

— Был он в Таммерфорсе в красногвардейском отряде. Расстреляли в Лемпэлэ полтора месяца тому назад.

Теперь мне все стало ясно.

— Да, — ответил я старику. — Не стоит и пытаться. Ничего не выдадут в таком случае. Это не впервые. Они отговариваются тем, будто все было краденое, а если, мол, не верите, то докажите. Вот какие там молодчики!

Торпарь с некоторым удивлением выслушал меня, потом гневно процедил сквозь зубы:

— Проклятые! Убийцы и звери! Ой…

Я отвернулся. Тяжело было смотреть на горе и ярость старика. Если вообще на свете бывает искренность, то она полностью присутствовала в гневе этого старика. Весь он являл в этот момент такое яркое выражение своих чувств, какое трудно передать на словах.

Вдруг мы наскочили на камень. Очевидно, сбились с пути. Нужно было проплыть по левую сторону небольшого острова, а мы завернули направо. Сталкивая лодку с камня, я сломал весло.

Несчастье за несчастьем. Кроме всего этого, надвигалась хмурая туча с грозой и ливнем, и наступала ночь. Я не знал пути, а старик плакал и ничего не видел.

— Чорт возьми, и нужно же было еще веслу сломаться! Повернем обратно, не выйдет никакого толку, — кричал я.

— Нет, давай вперед. Возьми эту лопату и греби… Никто не знает, как тяжело потерять сына… Вырастишь его, а потом убьют…

— Это путешествие я буду помнить всю жизнь. Мы не в состоянии были сдвинуться с места, когда нас настигла гроза и опустилась полнейшая тьма. Порывами ураганного ветра могло опрокинуть нашу лодку… А старик в это время совсем уже потерял рассудок.

— Полицейский грозил мне арестом, — ну-ка, пусть теперь придет!.. Греби быстрее, чтобы полиция не поймала меня…

Я проклинал все на свете и напрягал последние силы. Ветер относил нас неизвестно куда.

— Ты не ругайся, а то накину эту цепочку тебе на шею и утоплю тебя… Убью тебя так же, как убили моего сына… Я даже не знаю, что за человек ты такой…

Во тьме я видел только силуэт старика и не мог разобрать, что он делал. Дождь лил, как из ведра; тут я вспомнил про паспорт, который боялся промочить. Я вынул его из кармана, завернул в носовой платок и запрятал в ботинок, находившийся в моей сумке. Тем временем старик продолжал свой бред:

— Эта цепочка не наша, ее нельзя на него надеть. Цепочка моего сына серебряная с позолотой, а эта из бронзы. Проклятые грабителе…

Я боялся, что старик начнет буйствовать, и даже вздрогнул от страха, когда вспомнил, что у него был большой нож — «пуукко». Я насторожился, но скоро заметил, что старик начал успокаиваться.

— Ой, как болит голова! — вдруг произнес он тихо.

Вскоре стали доноситься удары волн о прибрежные скалы. Я направил лодку к берегу и ждал с беспокойством, что с нами дальше случится. Лодка грохнулась о камни, а какие-то тяжелые предметы колотились в ее бока. Это были прибитые ветром бревна.

Я стад вытаскивать лодку на берег. Старик уже помогал мне, крича:

— Это еще не наш берег. Тут камни, а наш берег глинистый, и трава растет…

Лодку кое-как прикрепили к берегу.

Гром грянул тяжко и сердито, блеснула молния, и на краю неба я заметил светлую полосу: туча проходила. Стало немножко светлее, и я увидел старика, сидящего на берегу на куче хвороста.

— Где мы, несчастные, теперь находимся? — спросил он.

Я решил взять инициативу в свои руки и обратился к старику внушительно:

— Разве вы не знаете своего прихода, ближайших окрестностей?

У старика, видимо, прояснилось в голове, и он показал на залив по левому берегу озера:

— Вот там вдали, на берегу залива моя торпа.[4]

На теле не было сухой нитки. Мы опять полезли в воду и стали карабкаться на лодку, Под скамьей я нашел ковш и начал вычерпывать воду из лодки. Старик снял сапог и старательно черпал сапогом. Скоро лодка освободилась от лишнего груза и, чтобы согреться, мы оба стали энергично грести, держась направления, указанного стариком.

Сошли на берег и по глинистому полю добрались до торпы. Я заметил, что не только промок, но что весь костюм был выпачкан глиной до неузнаваемости. Единственное, что могло утешить меня, — это то, что я научился во время этого путешествия изрыгать ругательства самым лучшим образом…

На стук старика открыла старушка, и первыми словами моего спутника были:

— Ты, мать, теперь подбрось дровец в печку, а то я умру от холода. Да и гостю надо просушить свое платье.

Старушка молча принесла дров, и через минуту в очаге показалось приветливое пламя. Раздеваясь, старик обронил на пол цепочку, взял ее в руки и со слезами на глазах сказал:

— Вот она, а я думал, что потерял ее там, на озере. Смотри, мать, вот все, что осталось нам от Калле. Остальное разворовали.

Старушка взглянула на цепочку, всхлипнула и ушла в другую комнату плакать. Старик посмотрел на меня и сказал:

— Сними все. И нижнее белье, — накинешь вот хотя бы эту простыню.

Он подал мне белое покрывало, и я разделся, Старик начал развешивать нашу одежду около печки и поправил огонь.

Я спросил:

— Ваша жена немая? Она ничего не говорит…

— Нет, она не немая, а так просто… неразговорчива, — ответил старик.

Как раз в этот момент старушка вернулась.

— Гость уже разделся? Издалека ли вы?

— Из Тавастгуса, — ответил я. — Был в Валькиакоски и еду в Таммерфорс.

Больше ни о чем меня не спрашивали. Старуха вскипятила кофе, поставила на стол хлеб, чашку с молоком и принесла две ложки. Я хлебнул немного молока и лег на кровать, которую приготовила хозяйка. Повоевав некоторое время с клопами, я уснул.

Рано утром хозяйка разбудила меня и сказала, что нужно торопиться на пароход. Я отодрал грязь со своих еще не совсем высохших брюк, оделся, оставил на столе несколько марок и пошел на пристань.

Отражение утреннего солнца улыбалось на озерной глади, и трудно было представить себе, что это тихое и красивое озеро может так яростно бушевать, как оно бушевало предыдущей ночью.

На белом, чистеньком пароходе я благополучно добрался до Таммерфорса.

Осматривая город, я убедился, что в нем теперь работало лишь незначительное количество заводов и фабрик. Посетил место, где белые расстреляли триста русских матросов. Видел повсюду следы бомбардировки. От многих домов остались лишь развалины…

Пообедав в столовой, продолжал осматривать разрушения войны. Я чувствовал удовлетворение от этих разрушений, потому что виновниками их были латари. Этого преступного разгрома они никак не могли свалить на нас, красных, как это было в ряде других случаев. Здесь было слишком много свидетелей преступления.

Вечером зашел в пригород, в Тахмера. Хотелось повидать Калле Пуро, родственника. После долгих расспросов нашел человека, который знал адрес Пуро. Застал Пуро дома за столом, окруженного толпой детей. Я не ожидал найти у него такую большую семью; о семье его у меня были другие сведения.

Поздоровавшись, я сразу же спросил у приятеля:

— Неужели все эти дети из твоего дома? Ведь их целая дюжина.

— Да, действительно дюжина, — и все сироты! — ответил Пуро. — И не из нашего дома…

Дети нашли здесь временный приют. Их родители — отцы и матери — поумирали в лагерях. Это случилось несколько раньше, но сведения получились только теперь.

Я был ошеломлен.

— Здесь, в Таммерфорсе, наверное, много женщин было в Красной гвардии, если даже матери умирают в лагерях, не только отцы?..

— Ой, братец, в последние недели возами возят трупы умерших. Женщин здесь много участвовало в боях. И сирот теперь, — прямо страшно подумать!.. Во всей стране самое малое — двадцать тысяч сирот!..

Услышав это, я онемел. Это ведь целая армия — армия ненависти и мести!

Дети вышли на улицу, и мы с Пуро принялись беседовать о положении в стране. Я от Пуро многое узнал о беглецах — таких же, как сам. Многие данные, которые он мне сообщил, пригодились в моих скитаниях.

Но наряду с этим я много узнал такого, что опечаливало. Власть лахтарей, белогвардейцев, продолжала укрепляться; организовывались новые вооруженные отряды. У белых была артиллерия, превосходящая артиллерию трех скандинавских стран — Швеции, Норвегии и Дании, вместе взятых. На море шныряли тральщики: очищали побережье от мин, чтобы при необходимости мог хотя бы весь германский военный флот прибыть в финляндские воды. В то же время в концентрационных лагерях казнили людей, заключенные умирали от голода, и лахтари стремились уничтожить лучшую часть рабочего класса…

— Я не понимаю, — сказал Пуро, — что в таких условиях следовало бы делать. Теперь мы все в своем роде сироты — нет руководства, нет партии, нет профессиональных союзов, ну, словом, нет ничего. Чорт знает, как в такой обстановке можно что-либо предпринять!

— Как ты думаешь, какому количеству товарищей удалось бежать в Советскую Россию?

— Немногим. Думаю, что тысячи три или четыре перебрались, не больше.

— Не больше?

— Нет. Если не считать убежавших вот теперь, в самое последнее время. Но из них многие, по всей вероятности, расстреляны на границе.

Я только покачивал головой…

Сидели до поздней ночи и разговаривали о всевозможных вещах. Ночью я проснулся и вышел на двор. Посматривая на огни на возвышенности Писпала, я думал: где я буду через месяц? Увижу ли я еще когда-нибудь эти пригорки? Такие размышления навеяли на меня тоску. Будущее казалось нелегким, серым, мрачным.

На следующий день, после парикмахерской, я отправился в Писпала. Там осматривал наши бывшие окопы, которые, оказывается, со всеми досками и проволокой были проданы теперь с аукциона… Враг, видимо, надеялся, что город больше никогда не будет окружен.

Вечером почистил свое платье и пошел на вокзал. Закупил кое-чего съестного и запаковал в чемодан. О своих намерениях никому не решался говорить. Про себя рассчитывал перебраться через Ботнический залив — в самом его узком месте — в Швецию. Для этого следовало сперва попасть в Пиетарсаари, а оттуда уж как-нибудь на рыбачьей ладье. У меня созрело решение присоединиться к товарищам, которые находятся за границей и следят за ходом событий на родине.

Я пришел на станцию ровно в одиннадцать. Просматривая расписание поездов, я остановился у кассы, которая уже выдавала билеты. Рослый полицейский проверял у пассажиров паспорта. Я вынул паспорт и, ничего не подозревая, стал в очередь. Вдруг кто-то сзади повернул мою голову лицом к свету. Я обернулся и сразу почувствовал, как побледнел…

Передо мною стоял тот самый плут-сыщик, от которого я сбежал…