Итак, я был на свободе. Душа радовалась — я был спасен. Уверенный, что конвоиры меня в лицо не знали, я не боялся погони. Я спокойно направился к станции. Хотелось есть. Станционный ресторан находился рядом, но тут я вспомнил, что не имею денег.

Что же делать? В Рийхимяках у меня не было знакомых, разве только в лагере… С незнакомыми было рискованно вступать в разговоры.

Я решил попасть в Гельсингфорс, а для этого нужно было пройти пешком до Хювинкя.

Параллельно с полотном пролегало шоссе. Я пошел по этому шоссе на юг. На торфяном болоте я увидел сарай; здесь я укрылся, так как было уже поздно и усталость томила тело.

Утром проснулся, пошел умываться в болотной канаве и, умываясь, заметил на болоте одинокого человека. Приблизился к нему и увидел на его спине крупный номер. Я удивленно воскликнул:

— Разве вы арестованный? У вас на спине номер.

— Да, я заключенный. Пасу здесь коней нашего лагеря.

Я осмотрелся кругом: никаких коней не было видно. Да и часто ли на болоте табуны пасутся? Я решил про себя, что имею дело с таким же беглецом, как я сам. Подошел ближе и сказал:

— Вы, наверное, убежали? Никаких лошадей здесь нет, да и конвоира нет.

— Нет, у меня есть и конвоир и лошади, только там, за горой… Я собираю здесь ягоды, пока конвоир беседует с хозяевами.

Предо мной был молодой мужчина среднего роста, с голубыми глазами, в синей потертой одежде. Он смотрел на меня пристально, и казалось, что он чрезвычайно удивлен моими вопросами. Постояв с минуту подле этого товарища по несчастью, вырвавшегося из условий внутрилагерной жизни в несколько лучшие условия, я сказал:

— Так, я теперь понял. Конвоир там обменивает лошадей у крестьян, а вас на это время послал за ягодами… Но почему же вы не бежите? Откуда вы родом?

Он происходил из Пункалайдун. Попал в лагерь как красногвардеец. Бежать не хотел. Надеялся, что скоро освободят. Голодная смерть также теперь не грозила ему, потому что пастуху все же давали необходимую пищу.

Прощаясь с ним, я сказал откровенно:

— Я тоже красногвардеец и состою в бегах.

Он с сомнением посмотрел мне вслед.

К вечеру я пришел на станцию Керава, и там, ожидая поезда, лег спать на лужайке. Был голоден и ждал той минуты, когда встречу, наконец, товарищей в Гельсингфорсе.

Когда поезд подошел к станции, я обратился к одиноко стоявшему обер-кондуктору с вопросом:

— Нельзя ли на вашей тоге прокатиться обратно вниз? Пришел сюда, в Керава, и не захватил с собой денег.

Это был жаргон местных железнодорожников, и главный кондуктор меня понял.

— До большого? — спросил он уступчиво.

— Нет, только до Фридрихсберга, — ответил я.

— Хорошо. Устройтесь в передней вагона 2-го класса.

Я вошел, куда было указано. Поезд тронулся.

Я бы с удовольствием проехал и до «большого», что значило до самого Гельсингфорса, но надо было опасаться проверки паспортов: ведь у меня не было теперь никаких документов.

Я сошел в Фридрихсберге, где раньше служил железнодорожником и откуда отправился на войну. Я принял бравый вид, чтобы все старые знакомые видели, как Оллила возвращается с войны: в вагоне второго класса я ничуть не похож на побитого. К сожалению, я заметил, что на меня никто не обращает внимания; никого из знакомых не было. Я стал озираться кругом и увидел нечто необычное: два шюцкора с кроваво-красными фуражками на головах выполняли обязанности железнодорожных служащих. Один барахтался у багажного сарая, серый и толстый, как маневровый паровоз, — очевидно, «герой из Вазы». Второй такой же, утопая в высоких воротниках, ворочался точно боров на солнцепеке. Еще и третий и четвертый.

Да, от бодрого отряда бывших железнодорожников не осталось и следа. Враг захватил их посты. Это казалось невероятным. Станция представляла собой крупный железнодорожный узел, и возможно ли было одним мановением руки заменить сотни рабочих новыми!

Я зашел в депо и там встретил несколько человек знакомых. Уже издалека кто-то из них приветствовал:

— Эй, Оллила, сюда!

И Оллила пошел «туда»… Сердце, радовалось. Теперь была возможность занять некоторую сумму денег, а вместе с тем и разрешить целый ряд вопросов, получить сведения, указания, помощь.

— Посмотри-ка, Оллила, — сказал один из старых смазчиков, — какие обормоты появились на железной дороге. С фонарями обращаются здесь хуже, чем в конюшне.

Он в раздумьи посмотрел на фонарь у стрелки, около которого, собираясь зажечь его, возился один из новичков.

— Вы скоро избавитесь от них: ведь они все будут раздавлены поездами, — такие неуклюжие! Пусть сделают несколько крушений, тем скорее придет им конец.

Рабочие расхохотались и дополнили:

— Жизнь пассажиров теперь висит на волоске…

Из старых рабочих уцелело очень немного. Многие были в тюрьме, в концлагерях, а многие нашли себе могилу под тонким слоем земли… Некоторые были в эмиграции.

Одному из старых товарищей я рассказал о своих приключениях. Это был товарищ детства, и ему я доверял полностью. Он выслушал меня крайне участливо и предложил свой паспорт для бегства за границу. Но черты лица на его фотокарточке слишком резко отличались от моих. Устранить же это неудобство не представлялось никакой возможности. Он одолжил мне немного денег, я пообедал в столовой и, не торопясь, зашагал по тихим улицам пригорода Гельсингфорса.

В Гельсингфорсе я провел лишь два дня. Обошел город вдоль и поперек, осматривая следы от немецкой бомбардировки. Из товарищей многих не оказалось в городе и здесь — кто был в тюрьме, кто сослан куда-нибудь, а кто и в живых не остался.

Я остановился у одного слепого рабочего, каменщика, которого знал уже несколько лет. Он в состоянии был поведать мне только о слышанном: о грохоте пушек, о рассказах товарищей…

Я искал в Гельсингфорсе человека или, скорее, «мастерскую», которая изготовила бы мне паспорт. По слухам, изделия этих мастерских ничем не уступали паспортам, выданным из полицейского управления. Но не удалось найти такого специалиста. Я решил для этого направиться в другой центр — в Выборг.

Прощаясь со мной и держа меня за руку, слепой товарищ сказал мне:

— Послушай-ка, Лаури, твоя рука дрожит, — ты или болен, или с тобой случилось что-то неладное.

У слепого необыкновенно чуткое осязание. Я ответил ему:

— Нет, я не болен, но мне необходимо уехать, — оттого, наверное, и рука задрожала…

Но он настаивал на своем:

— Нет, если ты не болен, то с тобой что-нибудь случилось. Ты, вероятно, бежал, как многие другие…

Я был ошеломлен.

— Почему вы так думаете? А что, если бы я и был в бегах?

— Ничего, — ответил слепой, — можешь пробыть у меня сколько хочешь, я не боюсь угроз Яландера.

Я читал ему из газеты объявление губернатора Яландера о том, что люди, дающие приют скрывающимся красным, будут оштрафованы на тысячи марок.

— Нет, не могу оставаться, — сказал я. — Мне нужно бежать на поезд. До свидания, всего наилучшего!

— До свидания, Лаури! — бодро крикнул слепой мне вслед.

Он был жизнерадостен даже в своем несчастьи.

Проезжая на трамвае по Восточному шоссе мимо кожевенного завода, я с проклятием вспоминал прошлое. Я работал на этом заводе, получая по восемнадцать пени за час, чего не хватало даже на хлеб. Это было буквально высасывание крови из рабочего: я слабел и тощал с каждым днем. Я был вынужден продавать одежду, чтобы прокормиться, несмотря на то, что каждый день трудился в поте лица. Вот уж были дни!..

В местном поезде проехал до Фридрихсберга. Там не было полицейского у билетной кассы, и я свободно получил билет до Иоенсуу[5]. На станции Керава пересел в дальний поезд, направлявшийся из Гельсингфорса в Выборг. Пассажиров было немного, лишь вагоны арестованных в хвосте поезда были переполнены… Я сел в углу вагона, развернул купленную на станции Керава газету и стал просматривать ее.

Ночью проехал город Лахти с его концлагерями. В окно вагона я видел огни Хеннала — самого ужасного лагеря. Там томились узники капитала, и многие из них проводили последнюю ночь в своей жизни… Огни лагеря исчезли во тьме, и поезд стал приближаться к станции Коувола, где должна была производиться проверка паспортов.

Это меня весьма беспокоило. Я приготовлялся к этой процедуре с волнением, подбирая слова для объяснений с полицейскими. Но, к величайшему изумлению всех пассажиров, на этот раз никто в вагон не заглянул. Коувола осталась позади, и я лег спать.

Около Выборга я проснулся, разбуженный пассажирами, готовившимися к выходу из вагона, выскочил на площадку и, когда поезд подходил к платформе, спрыгнул на ходу. Обошел со двора вокзал и вышел на улицу. Таким путем я избег проверки паспорта. Я был доволен. Все обошлось лучше, чем можно было ожидать.

Некоторое время я бродил по улицам Выборга, а потом завернул в столовую «Красный родник» около базарной площади. Закусил и снова вышел на улицу; заглянул на базарную площадь, где торговки отвечали мне шуточками и разными ироническими словечками, когда я спрашивал у них выборгских кренделей. Кренделей на базаре не было, но было много прочего — хорошего и плохого, чего я купить не мог.

Присев затем около колодца, я наблюдал, как один рядом сидевший молодой человек среднего роста, вынув из кармана папку бумаг, разбирал их. Среди бумаг, бывших у него в руках, я заметил паспорт условно освобожденного из концентрационного лагеря. Меня взяло любопытство:

— Сосед, как видно, был в концентрационном лагере? Я вижу среди бумаг паспорт, выдаваемый условно освобожденным. В каком лагере вы были?

— Здесь, в центральных казармах, — ответил молодой человек. — Меня выпустили оттуда около трех недель тому назад.

— Ага! Там, поди, жизнь была иная… Оттуда, говорят, постоянно выводят на расстрел сотнями, по две-три сотни зараз.

Лицо соседа омрачилось.

— Да, — тихо ответил он, — да, была «жизнь»… Теперь они расстреливают меньше.

Я верил этому. Теперь «им» приходилось несколько сдерживаться и удовлетворяться меньшим количеством насильственных смертей: массовые казни сменил голод. Действовали и другие факторы: в результате белого террора сильно сокращалась общая численность рабочей силы, а тут еще Китай объявил войну Германии. Китайские короли опиума едва ли допустили бы вербовку своих рабочих для вассалов центральных держав: от этой мысли надо было отказаться, если вообще существовал подобный план. Я сказал:

— Этому можно поверить, так как от голода и без того умерли уже десятки тысяч людей. Но дайте-ка я взгляну на паспорт. Мне интересно, какой вид он имеет здесь.

Паспорт имел такой же вид, как и виденный мной в Тавастгусе, и выдан он был на имя пленного Артура Иоганна Вилькмана. Моментально у меня мелькнула новая мысль:

— Но по этому паспорту никуда не поедешь, раз нет фотографии? — спросил я.

— Да, — ответил Вилькман, — они умны: по нему никуда не выедешь. Если же имеешь желание ехать, то нужно испросить особый паспорт, и его выдает ленсман, если только захочет.

Об этом я уже подумал.

— Правильно. Но это не остроумно. Это игра в бумажки, а с бумажками можно сделать что угодно. Скажите, для примера, знает ли вас в лицо ленсман или кто-либо в его канцелярии, куда вы заходите время от времени для регистрации?

— Нет. Не знает.

— Не знает! Вот и конец остроумию. Если вместо вас кто-либо другой со своей фотографией и с вашим паспортом пойдет и попросит у ленсмана выездной паспорт, то он его получит!..

Владелец паспорта смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Действительно, дело обстояло именно так.

— Да, конечно, чорт возьми! — крикнул он. — С помощью этого паспорта каждый посторонний человек может приобрести себе настоящий паспорт с фотографией. Однако какими дураками оказываются даже мясники!

— Они не дураки, но иногда и умный попадает впросак. Итак, покажите-ка мне дорогу к ленсману и одолжите на момент ваш паспорт. У меня ведь вовсе нет никакого паспорта…

Владелец паспорта колебался. Я показал ему свою фотографию, снятую в Гельсингфорсе, и откровенно заявил, что я беглец. Показал ему также железнодорожный билет в Йоенсуу и объяснил, что паспорт мне нужен всего лишь на пару недель, после чего его можно будет разорвать. Но он все еще боялся.

— Так-то оно так, — ответил он, — ну, а что будет, если тебя задержат? Что тогда будет со мной?

— Тебе ничего не будет, — ответил я. — Что с тобой может случиться? Кто-то каким-то неизвестным тебе путем получил на время в свое распоряжение твой паспорт, вот и все… Ты не всезнающий человек, чтобы такие вещи предвидеть. Да от тебя этого и не потребуют.

Наконец, он сдался, и мы пошли на Батарейную улицу, где помещалась канцелярия ленсмана. Он остался ждать меня на улице, я же вошел в помещение канцелярии. Там была толпа. Это мне не понравилось, но не хотелось возвращаться. Я бросил паспорт на стол перед важно выглядевшим ленсманом и попросил разрешения на выезд в Иоенсуу.

— Только на пару недель, — объяснял я вкрадчивым голосом, подражая наречию выборжцев.

Но ленсман, взглянув на паспорт, был другого мнения.

— Ни одной недели! — заорал он. — Никаких увеселительных поездок. Сейчас надо работать. Вы все еще не на работе, Вилькман?

Я был удивлен. Подобного оборота дела я не ожидал. Раскаялся было, что заговорил на выборгском наречии, которым я в достаточной мере не владел; это обстоятельство могло возбудить подозрение, и беседа затянулась бы. Я прямо заявил:

— Я еще не успел поступить на работу. А сейчас мне необходимо побывать в Иоенсуу, там у меня больной дядя: надо выяснить дело с наследством.

Не успел я досказать, как ленсман повернулся к канцеляристу и, помахивая паспортом, пробурчал:

— Выпишите разрешение на выезд на две недели в Иоенсуу Артуру Иоганну Вилькману. — И, бросив канцеляристу мою фотографию, прочел вслух из моего паспорта: «Выборгский приход, деревня Сорвалинсаари, родился в девяносто шестом».

Рука секретаря забегала по паспортному бланку, а я ждал. Я, признаться, не столько ждал изготовления паспорта, сколько окрика сзади: «Что ж это за Вилькман?» Но этого не произошло. Я получил то, что мне было нужно, и, довольный, вышел на улицу. Отдал занятый паспорт товарищу и ликовал.

Я был Артур Иоганн Вилькман! Это удостоверено печатью ленсмана и фотографией…