Около полудня я прибыл к Ханнуккала. Попросил хозяина позвонить по телефону в Тавастгус купцу Вильянен, который проживал недалеко от нашего дома. Попросил вызвать мать к телефону.

Скоро я услышал материнский голос, старческий и дрожащий, особенно потому, что она, видимо, впервые говорила по телефону. Я просил ее на следующий день на пароходе «Кангасала» приехать в Тюрвянтэ и обещал встретить ее на пристани Айяля. К моему сожалению, мать не узнала меня по голосу и удивлялась, почему ее, старую женщину, вдруг приглашают на пристань. Я боялся, что нас кто-либо может подслушать, но, наконец, назвал свое имя. Мать поняла и прекратила разговор. Уплатив за переговоры и выпив молока, я обещал хозяйке, что вскоре приеду покупать ржаную муку. Затем по берегу озера пошел к Ретула.

Было воскресенье, и у Ретула было тихо. Слышался только храп хозяина, который только что вернулся из скучного путешествия в церковь. Я спросил, где старик. Хозяйка указала рукой на озеро, где старик ловил окуней. Я попросил дать мне удочку и присел на камень рядом со стариком. Я знал старика уже давно и любил с ним иногда побеседовать; он был гораздо более говорлив, чем другие в этой местности. Кроме того, я предполагал, что старик по своим убеждениям красный.

Но мне долго не пришлось беседовать со стариком: я быстро убедился, что старик белее белого… Я был сперва удивлен этим обстоятельством, но, вернувшись в избу, я понял, в чем причина. Старик показал мне пачку белогвардейских книг, и мне стало ясно, что он проглотил всю эту гадость, приняв прочитанное за чистую монету.

Я посмотрел, что за книги. В первую очередь попались мне на глаза стихи Кюэсти Ларсона[3], — сочинения этого развратного пьяницы о «красных проститутках», — того самого Ларсона, которого в Тавастгусе все собаки издали узнавали. Литературную стряпню этого пьянчуги старик Ретула усвоил как настоящее нравоучение. Это казалось невероятным. Хотелось взять старика за руку и сказать: «Пойдем немножко подальше отсюда, походим по стране, и посмотришь, что в мире творится. Убедишься, что все эти писания попов и господ являются чистейшей ложью, что все на свете происходит наоборот».

Но этого старику я не посмел сказать; из боязни я вынужден был прикинуться также белым и сторонником королевской власти. Среди прочих разговоров на эту тему я высказал мысль, что следовало бы прекратить ужение рыбы в этом озере и приберечь ее для короля. Надо было видеть, как старик встрепенулся от подобного предложения:

— Что за чорт! Пусть в море удит!

— Но это же оскорбительно для короля, — ответил я.

— Пусть! Крестьянин-то ведь тоже должен иметь место, где ловить рыбу, — заявил старик упрямо.

— Конечно, — согласился я и переменил тему разговора.

Стремясь угадать, что может старика вызвать на оживленную беседу, я, наконец, сказал, что меня в нескольких домах уже просили наняться в батраки, и дополнил:

— А как же быть в том случае, если своих рабочих всех перебьют и привезут китайцев, о чем уже идет разговор? Ведь они не умеют выполнять наши сельскохозяйственные работы.

Я ожидал, что старика это повергнет в раздумье, но ошибся. Это его не волновало.

— Вот как? Пусть! Нам это все равно. В моем хозяйстве никогда не было работника, а работниц можно еще найти среди наших финнок.

Старик ответил таким тоном, что я не стерпел и прыснул со смеху. После этого беседа шла уже о менее значительных вещах.

Пока мы беседовали, хозяйка накрыла стол по-воскресному и, разбудив хозяина, попросила нас к обеду. Во время обеда старик жаловался, что окуни растут ужасно медленно, а хозяин рассказывал, что пастор был в церкви пьян. Даже во время службы выпивал: немного до обедни и чуточку еще после обедни…

— Не самогонку ли дул? — спросил дед. — Или, может, что получше? Впрочем, бес с ним. Только бы церковных вин не перепил: нового теперь, говорят, не достать.

Я не вмешивался в разговор, жевал только пищу и слушал. А хозяйка вмешалась:

— Да и ты, Густав, пожалуй, немного клюнул; сонным почему-то кажешься. В следующий раз постарайся этого не делать.

Хозяин ничего не сказал, а только опустил голову. Хозяйка тоже ничего не добавила. Казалось, это был весьма мирный разговор.

После обеда дед уселся в качалку, а хозяин пошел в табун за лошадью. Хозяйка хлопотала по хозяйству. Дед стал мне что-то громко читать из своих книг. Я улегся на диване.

— Из этих часть еще не прочитана, — сказал дед, — это недавно напечатанные.

Взволнованно и дрожащим голосом дед стал читать о геройских поступках егерских отрядов центральной Финляндии, а я заснул. Когда проснулся, дед все еще продолжал чтение.

После ужина вскарабкался с дедом на чердак; там было прохладнее спать. Стоя у окна, я заметил, как по полевой дорожке какой-то егерь шел прямо к дому. Я смотрел на этого картофельного егеря и спросил у деда, кто это там с винтовкой шагает. Дед взглянул в окно и сказал:

— Это сын нашего хозяина, из поместья. Что же это он хромает? Что-то с ним случилось…

Дед высунул голову в окно и крикнул:

— Добрый вечер, Яков! Что с ногой, почему хромаешь?

Слышно, было, как тот отвечал:

— А, дед, добрый вечер! Ничего особенного: выстрелил нечаянно, там, у опушки леса. Кости не тронуло.

— Костей не разбило? Так! — ответил дед. — Ну, что там в лесах видно?

— Одного поймали.

— Поймали? Из наших красных, или?.. В штаб, наверное, повели?

— Нет, там остался, на болоте. Умер случайно. Густав дома?

— Умер, говоришь, хе-хе, — смеялся старик. — Густав еще в лесу, за лошадью пошел. А откуда он был?

— Не узнали, — ответил хромой боец. — Убежал далеко, по болоту, выстрелили и… Скажите Густаву, чтобы зашел к нам, если успеет.

Помещичий сынок принадлежал, по всей вероятности, к той же группе, которая бомбардировала злополучный сарай. Только что он удалился, как пришел Густав. Лошади он не нашел, да и не ходил, наверное, за нею. Он был пьян, и дед подозревал, что сын ходил за самогонкой.

Утром, когда я встал, хозяин уже был в поле, куда собирался и дед.

— Пойду и я, — сказал он, — хотя не обязан. У меня с сыном договоренность: буду на его иждивении, пока живу; зато сын получает хозяйство еще при моей жизни. Все-таки, по старой привычке, пойду.

Дед нахлобучил старую шапку и собрался уж уходить. В ту минуту подошла хозяйка и стала рассказывать свои сновидения.

— Подумайте-ка, дед, корова, которую я пошла доить, погналась за мной, и я с подойником едва убежала! Боюсь, что красные начнут опять наступать…

Она была весьма озабочена, и дед утешал ее.

— Жаль, что я не видел, как ты бежала, — сказал старик. — В следующий раз ты забирайся на чердак: туда красным не попасть, пока я там сплю.

Дед ушел, и я остался один. Решил побродить по лесу. Собирал сперва чернику в лесу, но это скоро надоело: ягода была мелкая, и нужно было собирать по одной. Направился в условленный час к пристани. Принял все предосторожности, так как боялся, что за мной могут следить в связи с телефонными переговорами. В толпе у пристани я заметил мать. Она подошла ко мне и заплакала от радости и облегчения.

— Я боялась, что тебя снова арестовали, потому что сразу тебя не заметила. Купец очень был любопытен и спрашивал, кто мне телефонировал…

Мы ходили с матерью по лесу. Я рассказал ей о своих намерениях уехать в Швецию. Это очень опечалило мать.

— Значит, я так или иначе вынуждена остаться одна, — сказала она.

Я утешал ее тем, что англичане скоро придут в Финляндию, прогонят немцев и разрешат эмигрантам вернуться на родину, чтобы таким образом упрочить свое господство. Это помогло: матери стало легче, мои слова пробудили в ней новые надежды, и, когда я добавил, что немцы терпят новые поражения на фронте, мать стала верить еще больше. Сыну не трудно утешить мать, как и обратно, — какой-то секрет природы есть в этом.

Мать снабдила меня несколькими мешочками, и вторую половину дня мы потратили на закупку муки в ближайших хуторах. Ночевали опять у Ретула, потому что мне казался этот дом самым надежным.

Дед продолжал смеяться над Яковом.

— «Случайно умер», говорит, хе-хе… Как же не «случайно», если пальнут в спину! Скажи ведь, как Яков-то поумнел, а? Недавно еще был такой глупый верзила…

Мать стала бояться деда после того, как я рассказал ей о «белой болезни», которой он одержим и от которой, возможно, не излечится уж до самых могильных цветов. Она не пожелала итти на чердак. Дед мне тоже надоел. Вторую ночь спали мы в амбаре вместе с другими членами семьи.

Утром я проводил мать на пристань. Прощаясь, попросил прислать мне посылку с разными нужными мелочами в Валькиакоски. Взобравшись на береговой холм, помахал рукой и с палубы парохода получил ответную улыбку матери, помахивавшей носовым платком. Так расстались мы. Каждый пошел своей дорогой.

Я решил продолжать путь все туда же, на северо-запад, к Таммерфорсу.