Я проснулся после полудня. Голова страшно болела, и жажда томила меня. Сидя, я озирался кругом и тер себе виски.

Меня окружал сосновый лес, и недалеко блестела река, протекавшая на север. На деревьях щебетали птицы, и никаких других звуков не было слышно. На солнцепеке лес благоухал сильным, опьяняющим ароматом.

Пробуждение было прекрасное. Я встал и начал глубоко вдыхать свежий, ободряющий воздух. Несколько подальше из-за деревьев желтел низкий песчаный берег. Я направился туда, утолил жажду и смочил голову. Усевшись на песок, стал раздеваться. От лихорадки и высокой температуры не осталось и следа.

Осматривая свои раны, я заметил, что они уже заживают. Осторожно промыл их в речной воде, потом весь окунулся по пояс в воду и вымылся основательно. После этого погрелся на солнышке, выстирал одежду в реке, помыл сапоги и повесил на дерево, чтобы просохли. Только нижнее белье никак не удавалось отчистить — не хватало мыла и горячей воды Особенно я был озабочен рубахой, которая была испачкана кровью и оставалась оранжевой, как я ни старался ее отстирать. В конце концов она разлезлась в моих руках, и я бросил ее в реку, предварительно наполнив песком, чтоб не всплыла.

Итак, я стал бродягой без рубахи… Обождав, пока лохмотья немного подсохли, двинулся дальше. Вечером вышел на шоссейную дорогу. Я пересек ее, недоумевая, откуда и куда она ведет. Сквозь лесную чащу синело озеро, на берегу которого стоял одинокий дом с несколькими надворными постройками. Я направился к дому, остановился и, подумав минутку, вошел.

Дома была только девушка, лет двадцати, которая испуганно посмотрела на мои лохмотья и рану на лбу. Она не ответила на мое приветствие. Я повторил его и добавил:

— Вы не приходите в ужас, — со мной случилось небольшое несчастье. Я упал с телеги; молодая лошадь испугалась и понесла, словно бешеная… Я ехал из Рихимяк; закупаю масло.

Эти слова помогли. Девушка хлопнула ладонями и воскликнула:

— Боже мой! Я-то перепугалась и подумала, что вы разбойник какой-нибудь. Где же ваша лошадь?

Вопросов сыпалось столько, что я не успевал отвечать. Я продолжал выдумывать в том же духе. Объяснил, что, очнувшись от падения, я приполз в какой-то сенной сарай, а о вознице пока ничего не знаю. Высказал предположение, что мой возница мог проехать мимо этого дома, но девушка мотала головой и уверяла, что весь вчерашний день она находилась на поле и не заметила никакой лошади. Я притворился весьма озабоченным по поводу того, что у возницы, мол, остался мой чемодан. Потом, заказав литр молока и сухой хлебец, я наскоро поел, заплатил за съеденное, попрощался с девушкой и отправился дальше.

Снова вернувшись на большую дорогу, я направился через леса напрямик к северо-западу.

До следующего вечера и в ночь прошел несколько десятков километров. Более крупные деревни обходил, а мелких не страшился, так как знал, что оттуда нет телефонной связи с прочим миром.

Утром выбрался на шоссе, проходящее с юго-востока на северо-запад. Это был выборгско-тавастгусский тракт, путь отступления нашей северной армии… Приблизительно на расстоянии одной мили отсюда находилось местечко Сюрьянтака.

На солнечном пригорке я прилег отдохнуть. Поотдохнув малость, пошел дальше. Около Сюрьянтаки я встретил мужчин, женщин и детей, которые раскапывали развалины своих жилищ. Они заметили меня и пристально посмотрели как на странного прохожего. В толпе я различил несколько человек, на которых были надеты форменки охраны. Покуривая, я спокойно пошел мимо. В стороне от развалин стояли избушка и дом пожарной дружины, уцелевшие от артиллерийского обстрела. В доме пожарников наша разведывательная группа неоднократно останавливалась. Я подошел к избушке и постучал в дверь. Открыла старуха и, удивляясь моей неприглядной наружности, спросила:

— Кто, по какому делу?

В тот же миг она узнала меня и вскрикнула.

— Да это ты! Войди, пожалуйста, — неужто еще можно видеть живого красногвардейца? Что у тебя на лице?

От плача голос ее дрожал. Она сперва не обратила особенного внимания на мои лохмотья. Затем я изложил ей версию о падении с телеги, Войдя в избу, я застал детей, игравших на полу. Спросил о хозяине. Тогда хозяйка разрыдалась.

— Отца нет в живых… Одна осталась и пятеро детей… скоро будет шесть. Отца расстреляли…

Я вздрогнул. Стало тяжко. Хозяина, оказывается, застрелил в лагере стражник, когда тот, склонившись над котлом, выскребывал оттуда кашу… Стражник застрелил его просто из любопытства: ему было интересно видеть, как арестованный упадет в котел… И этот хозяин не служил у красных, однако был задержан, когда деревня была захвачена белыми. Это было в порядке вещей в то время: бедняка-крестьянина уводили в лагерь прямо с поля, от сохи.

Я был голоден, но даже чувство голода исчезло, когда я задумался над подобными гнусностями.

Я попросил у хозяйки, чтобы она продала мне одну из рубашек, которые, вероятно, остались от мужа. Она молча вынула рубаху из комода. Я вышел в сени и надел ее. Вернувшись в избу, я спросил у хозяйки:

— Не страшно ли вам жить здесь, на опушке леса? Здесь ведь похоронено так много людей… Тут, под самым окном, лежат двадцать два военных бандита, которых наши расстреляли.

Хозяйка печально посмотрела на улицу и ответила:

— Нет, я их не боюсь. Они получили правильную смерть… Еще там, недалеко, похоронено шестьдесят немцев, что убиты в последнем бою у нашей деревни. Но страшно вспомнить о тех, которых расстреляли в этом лесу… Разве можно было смотреть, как их убивали?.. Даже днем стоит это перед глазами…

Да, у опушки леса, у самой избы, было действительно такое место, которое могло нагонять на людей жуть. Даже на тех, кто не видел, что здесь происходило… Тут, в нескольких метрах от избы, выходила из леса дорога Хаухо, на всем протяжении залитая нашей кровью… На этой дороге оставалась колонна беженцев, когда наша артиллерия заставила немцев у Сюрьянтаки замолкнуть и отступить от пылающей деревни. Эта дорога стала дорогой смерти для несчастных беженцев. Безоружные, они выходили из лесу, и, по мере того как показывались на дороге, неприятельские солдаты стаскивали их с телег и расстреливали как дичь тут же, на лесной опушке. Мужчин, женщин, детей… Кровь лилась ручьями, и трупы громоздились грудами… А эта женщина осуждена была все это видеть из окна своей избушки и чувствовать, что нет сил отвести от этого ужаса глаза…

Тогда ей показалось, что на свете нет жалости.

Я понимал ее и посоветовал:

— Вам лучше продать эту избушку или обменять на другую, а то вам никак не забыть этой кровавой бани.

Она сразу не ответила. Отведя меньшего ребенка сторону, к старшим, и приказав, чтобы они не пускали малютку к грязному ведру, она сказала:

— Что-то надо сделать, это верно! А то и самой умереть… Куда я денусь с такой кучей ребят! Я не могу их прокормить. Боюсь, что сойду с ума: целыми неделями не сплю…

Я утешал женщину, как только мог. Рассказывал ей простыми словами, как в буржуазном лагере обостряются противоречия; как лахтари раскалываются на враждебные друг другу группы: белых — сторонников короля и синих — республиканцев. Что-то упомянул также об англичанах, которые из Мурманска грозят немцам в Финляндии, и, наконец, с глубокой теплотой стал говорить о молодой Советской России и крепнущей Красной армии. Убеждал ее надеяться на Советскую Россию, ибо там рабочие победили, и туда отступила также часть финляндской Красной гвардии.

Но мои утешения мало действовали на хозяйку. Она не верила ни в какие перемены; ее пессимизм дошел уже до крайних пределов.

Я попросил чего-либо съестного, если только имеется. Мне дали молока и хлеба, и я наелся досыта. По моей просьбе хозяйка починила мой пиджак. Я побрился бритвой ее покойного мужа, помылся и стал опять более или менее похож на себя. Тогда же я написал письмо матери, после чего дал несколько монет старшей девочке, которая обещала опустить письмо в почтовый ящик.

Поблагодарив хозяйку и расплатившись с ней, я отправился в дальнейший путь. Решил попасть сперва в Таммерфорс, а оттуда или в Швецию или в Советскую Россию.

Сначала пошел по жуткой дороге Хаухо. Хотел посмотреть на дорогу ужасов и страданий наших последних отрядов и действительно много увидел. Лес был потрепан гранатами и пулями. То здесь, то там отдавало падалью — видимо, убитыми лошадьми, которые были закопаны очень неглубоко, но могло отдавать и человеческими трупами, наспех погребенными в песчаном бору. По обеим сторонам дороги кучами лежал всевозможный мусор и хлам: лохмотья одежды, патронные гильзы, старые фуражки, членские билеты красногвардейцев, опорки и рваные сапоги…

Пройдя несколько километров, я наткнулся на трубочиста, или, быть может, то был человек, специально раскапывавший пепелища и развалины, потому что весь он был выпачкан сажей. Он посмотрел на меня пугливо и скрылся за поворотом. Больше никого я не встретил на этой дороге… С наступлением вечера дошел до небольшой деревни, где ночевал в одном бедном доме, отрекомендовавшись тавастгусским закупщиком масла.

На следующий день я миновал село Хаухо и вечером пришел к границе прихода Тюрвянтэ. Недалеко от дороги, на лесной лужайке, стоял сарай. Я решил там переночевать. Залез в сено и погрузился в глубокий сон.

Мне показался этот сарай весьма укромным и безопасным местом для ночлега, но я ошибся. Здесь я получил урок, который чуть не стоил мне жизни.

Ночь прошла спокойно, но утром меня разбудила страшная ружейная стрельба. Пули градом сыпались на сарай. Я спросонья не понял, где нахожусь и что происходит. Но, придя в себя, я вскочил и бросился к выходу…

На лугу, перед сараем, лежали шесть охотников и палили беглым огнем. Я махал руками, но они продолжали стрелять. Наконец один из них крикнул:

— Руки вверх!

Я поднял руки; и стрельба прекратилась. Один из охранников, повидимому начальник отряда, встал и подошел ко мне. Он оттолкнул меня метров на десять от сарая и, повернувшись к остальным, дико крикнул:

— Ну, ребята, давайте еще!

Винтовки затрещали, и я решил, что пришел мне конец. Я подскочил ближе к начальнику и закричал:

— Нет, не стреляйте! Подождите… сперва расследуйте. Подождите, не стреляйте!..

Тут я сообразил, что команда не относилась ко мне: люди продолжали стрелять по сараю. Я был в недоумении. Очевидно, они ждали, что еще кто-то должен выйти из сарая.

Через несколько минут командир этих палачей поднял руку, и стрельба прекратилась. Потом он подошел к воротам и, подождав немного, крикнул солдатам:

— Ну, чорт возьми, да ведь оттуда ничего больше не слышно!

Обратившись ко мне, он опять рявкнул:

— Один ли ты там был или же твой товарищ уже успел умереть?

Я слушал сначала, разинув рот, а потом вдруг все понял. Я вынул, паспорт из кармана и, протянув, его командиру, сказал вежливо:

— Нет, господин начальник, тут, наверное, Произошло страшное недоразумение. Я из Тавастгуса и приехал сюда закупать продовольствие. Вот мой паспорт.

Начальник в недоумении посмотрел на своих молодчиков; они были весьма удивлены. Начальник вернул мне паспорт и сказал:

— Да, действительно, прошу извинения. Это странно и жутко: вас могли лишить жизни! Вам следовало остановиться в доме. Знает ли вас здесь кто-нибудь?

— Знают, — вот семья Ханниккула, недалеко отсюда и многие другие… Но почему вам вздумалось бомбардировать сарай? Каким образом вы узнали, что там кто-то находится?

Из ответа ясно стало, что эта группа «героев» ловит беглецов, «лесных гвардейцев».

— Их опять здесь очень много бродит, — добавил начальник, хвастливо рассказывая о том, что кое-кто из «них» уже попал в руки полиции. Из дальнейшего рассказа выяснилось, что, проходя мимо сарая, они услыхали оттуда храп и детский плач. Поскольку из сарая никто не показывался и никто не отвечал на их окрики, они начали стрельбу…

Распрощавшись с группой охранников, удалившейся в лес, я направился было к Ханнуккала. Но впечатление от обстрела не покидало меня. Мне казалось все это кошмаром; сарай становился в моих глазах все более таинственным. Я ведь там не храпел — значит, там был кто-то другой. Я подкрался к сараю и стал прислушиваться. Все было тихо, и лишь ветер шевелил сено, пробиваясь через щели сарая. Но вдруг мне послышался слабый стон; я опять затаил дыхание. Дальше ничего не было слышно. Скрипнула дверь, которую ветром бросало из стороны в сторону, и опять все затихло. Птичка села на крышу сарая и зачирикала. Я произнес полушопотом:

— Эй, ребята, лахтари ушли уже в лес. Не ранен ли кто-нибудь из вас? Я уцелел. Выходите, здесь нет никакой опасности.

Но ответа не последовало. Был ли там кто — мне по сей день неизвестно. Тайна сарая осталась для меня неразгаданной.