В следующую ночь не спалось. Я все время ворочался сбоку набок. Из головы не выходила мысль о призыве. Беспокоило также то, что дома все продукты кончились и есть было нечего. Мой организм нуждался в питании, а карточные нормы для этого были совершенно недостаточны.

Часто вспоминал о вестовом-красногвардейце, которого встретил на базаре. Я был уверен, что он теперь распространяет весть о том, что я приговорен к трем годам условно; ведь ничего другого он про меня не мог сказать. Но тут могло обратить на себя внимание противоречие, так как я уже многим говорил, что приехал из Гельсингфорса…

Мне грозили всевозможные неприятности, но я надеялся, что как-нибудь отделаюсь от них. Удалось же избавиться от лагеря. Я стал обдумывать продовольственную поездку в деревню, и, как только солнышко высунулось из-за грозовой тучи, я решил, что отправляюсь в деревню в тот же день. Мысль о том, что там можно купить продукты, пленила меня. Я рассказал матери о своих намерениях… Она не возражала, и я стал собираться в путь.

Разыскивая мешки и корзины, я увидел, что за сундуком лежит ручная граната. Удивленный, я взял гранату в руки, показал матери и сказал:

— Посмотрите-ка: точно бутылка… А знаете ли, что это такое?

Мать посмотрели и сказала грустным тоном:

— Оставь, это осталось от Эркки. Этим Эркки исправлял струны от мандолины.

Я громко рассмеялся.

— Вот что! Неужели этим исправляют мандолину: это ведь бомба!

Мать вытаращила глаза.

— Господи боже, и к нам ведь не раз приходили с обыском! Унеси ее скорее куда-нибудь…

Я завернул гранату в старую газету и положил в мешок. Решил спрятать ее где-нибудь в окрестностях в безопасном месте. Оделся в дорогу в самое лучшее, что у меня было. Обулся при этом в длинные русские сапоги. Захватил денег и не забыл также паспорта.

Около полудня мать давала мне напутственные советы:

— Ты сойди с парохода у Тюрвянтэ, сказала она. — Там имеется в продаже все, что тебе нужно. И там, в Токэнсуу, сохранились еще развалины дома твоего деда: можешь хотя бы раз посмотреть и на них. Оттуда твой дед пятнадцатилетним юношей убежал и дошел пешком до Петербурга, где прожил тридцать лет. Никто не знал, где он находится. Искали по озерам и прудам, так как все думали, что его нет в живых. А когда он вернулся на родину, многие уже умерли, другие поседели, как и он сам. Это был строгий старик, отец мой Фельдт. Скажешь там, что ты внук Фельдта, — муки получишь сколько угодно. Там хорошие урожаи; заморозков не бывает. Лучшие поля во всей Финляндии! Там можешь купить и масла, и ячневой муки, и всего… Но только, сыночек, по лесам не ходи. Говорят, что всех, кого поймают в лесу, расстреливают. Ой, господи, господи, какие люди! Везде рыщут…

Я минутку подумал и ответил:

— Сойду с парохода в Тюрвянтэ.

Распрощавшись, я вышел на улицу. Быстрыми шагами мимо кладбища, мимо пивоваренного завода я спустился на тихую Лицейскую улицу. Миновал дома Линдбергов — Благодушного Линдберга, Американского Линдберга, Петушиного Линдберга — и оставил их позади, ни с кем не повстречавшись. Вскоре я уже сидел на пароходе и слушал, как сельские хозяева, кулаки, деловито рассказывали о принце Гессенском, будущем короле Финляндии. Я купил у мальчика газету «Ууси Суоми» и, притворившись углубленный в чтение, слушал их разговоры.

Скоро, однако, их, однообразная беседа мне надоела, и я вышел на палубу, на корму. Но и там разговаривали о том же.

— Хорошо, говорят, усвоивает финский язык, — сказал кто-то из пассажиров.

— Да, усвоивает, — ответил другой.

— Как ему не учиться, коль скоро имеет хороших учителей! — слышались одобряющие голоса. И остальные отвечали:

— Да, ясное дело, учится, коли учителя хорошие.

Следовала минута молчания, и опять кто-нибудь вставлял:

— В этом году будут короновать. Да, хозяин в доме нужен. Из этого ничего не выйдет, если все начнут приказывать. В доме нужен хозяин.

Опять слышались одобрительные голоса:

— Да, хозяин необходим. Как же можно без хозяина!

И потом сказали все хором, как будто впервые поняли, в чем дело:

— В самом деле, хозяин нужен. В доме никак нельзя без хозяина.

Беседа раздражала меня. Я осмотрелся кругом, не видно ли кого-нибудь из знакомых, после чего подумал минутку. Потом, в свою очередь, сказал громким голосом, чтобы все услышали:

— Наш богатый крестьянин одного царя вполне прокормит… а то и императора…

Все посмотрели на меня и умолкли. Я понял, что затронул за больное. Услышал только, как близко сидящая девушка шепнула своей соседке, солидной женщине, очевидно матери:

— Это, видимо, барский сын из города.

Я принялся за чтение. Сперва пробежал военные известия. Это были назойливые прославления германских побед. Я устроился в уютном и тихом углу у руля и смотрел на проплывавшие мимо старую крепость и тюрьму. Из лагеря заключенных слышались крики и выстрелы: там продолжалось, видимо, все то же… Вдали, за хутором Ойонен, виднелся столб серого дыма, подымавшийся от лесного пожара.

Пароход остановился у церкви прихода Тюрвянтэ, и я выпрыгнул на берег. Вдали от пристани стоял большой дом, куда я направился по тропинке. В доме хлопотала солидная хозяйка, у которой я попросил продать молока. В тот же миг передо мною на столе вырос литр парного молока. Я выпил с наслаждением и спросил, могу ли купить в этом доме ржаной муки. Получив положительный ответ, я попросил принести пятнадцать килограммов, но, открыв мешок, я заметил, что оттуда торчит граната. Испугался и поспешно сунул гранату в карман.

Спросил также масла и овсянки, но этих продуктов в доме для продажи не оказалось. За ржаной мукой предложили приходить, когда угодно. Я спросил, как хутор называется. Хозяйка гордо ответила:

— Наш хутор называется Ханнуккала, он и на карте обозначен. У нас два сына служат в шюцкоре.

— Вот как, — ответил я. — У вас, наверное, много хлеба?

— Теперь имеется, но зимой не было. Спрятали тщательно: красные поверили, что мы с голоду умрем.

— Вы очень хитры! А как другие крестьяне: прятали хлеб?

— Тоже прятали, если не были красными. Но другие прятали меньше, — ответила словоохотливая хозяйка.

Вскинув мешок на плечо, я зашагал по направлению к дому Лахдентаа. На лесной дороге, где никого не было видно, я вставил фитиль в гранату, бросил ее в лес и сам лег на землю. После взрыва встал и пошел потихоньку дальше. Так избавился я от опасной ноши, которую забыл раньше спрятать.

В других домах приобрел и масло и овсяную муку. Купил также несколько кило ячневой муки. Когда я завязывал мешок с мукой, хозяин, свежеиспеченный шюцкоровец, спросил меня:

— Вы идете из села? Не слыхали ли вы, там где-то произошел взрыв?

— Слышал. Наверное, взрывают где-нибудь камни.

Хозяин покачал головой.

— В нашей местности нет таких камней, — ответил он.

В Токенсуу я с большим любопытством осматривал место, где находился когда-то дедовский хутор. Там сохранились лишь развалины избушки, на которых играли дети. Вблизи помещалась летняя дача для буржуазных детей из Гельсингфорса.

Ночевал в доме Лахдентаа. Там было безопаснее, чем в бедных хибарках, за которыми была устроена более строгая слежка. Проходя по двору этого имения, я обратил внимание на псарню, которая находилась у главного здания. В больших тазах у каждой конуры стояла овсяная каша с молоком и топленым маслом. Я удивленно спросил у садовника, который срезал ветки с деревьев:

— Что это за собаки, коли их так кормят? Недалеко отсюда люди тысячами крут с голода…

Садовник прервал работу, посмотрел на меня исподлобья и ответил:

— Это собаки породистые…

Утром на пароходе вернулся в город. Я нес свою ношу по пустынным улицам и радовался. Теперь продуктов у меня было вдоволь.

Так проходили дни. Я стал полнеть. Изо дня в день я прибавлялся в весе, дошедшем, наконец, до семидесяти килограммов. Скоро и время призыва прошло. Мои одногодки были отправлены кто в Улеаборг, кто куда. Меня никто не беспокоил, я был свободен.

Но однажды, когда я опять возвращался из деревни с мешком муки за плечами, меня у пристани встретила мать. Вид у нее был весьма озабоченный.

— За тобой приходили, — сообщила она. — Приказали немедленно явиться в полицейское управление.

Сердце у меня забилось от волнения. «Наконец-таки в армию», — подумал я. Взяли извозчика и поехали домой.

Долго обсуждали мы, как быть: убежать ли сразу или проверить, что будет дальше. Было очень обидно, что нельзя посоветоваться ни с кем из товарищей: надежнейшие из них либо погибли, либо томились еще в заключении.

Наконец, решил: любопытство взяло верх. Захотел узнать, по какому делу меня вызывали.

Я переодел костюм и попросил мать зашить в брюки несколько денежных знаков. Сам зашил в подкладку пиджака паспорт. Потом поел и, сказав матери в утешение: «Тут какое-нибудь недоразумение, ничего страшного», вышел на улицу.

Быстрыми шагами дошел до полицейского управления. Тут напала на меня нерешительность — какое отделение меня вызывало? Я на миг остановился. Потом, подумав, открыл дверь уголовного розыска.

В отделений находился лишь один полицейский, и я вздрогнул, узнав в нем старшего констэбля Хеландера. Он был одет в штатское и о чем-то озабоченно раздумывал. На приветствие он ответил чуть заметным кивком и спросил тихо:

— Что скажете?

Я рассказал, в чем дело, и назвал свое имя. Тут его глаза сразу ожили, и лицо приняло строгий вид.

— Так, так! Значит, вы Оллила? Я имею распоряжение задержать вас. Если у вас имеются какие-либо вещи, то положите их на стол.

Я вынул из карманов гребенку, носовой платок, коробки с папиросами и спичками и несколько марок. Потом спокойно спросил:

— Но скажите же сперва, почему вы меня арестовываете?

Констэбль, ничего не ответив, стал проверять, все ли я выложил. Ощупав всего меня, он спросил спокойным тоном:

— Вы, очевидно, еще в лагерях не бывали, если так толсты. Что вы на это скажете?..

В тот же миг он ударил меня кулаком по лицу. В глазах у меня потемнело, и кровь потекла по подбородку. Потом посыпались удары один за другим. Констэбль неистовствовал:

— Убийца проклятый! Помнишь ли Али-Сави? Если еще не был в концентрационных, так теперь там и сдохнешь…

Чьи-то сильные руки схватили меня за воротник и потащили по каменной лестнице в темную будку. Дверь захлопнулась за мной с треском. В ту же минуту зазвонили в церкви. В нашем городе колокольным звоном извещали о чьей-либо смерти…

В груди жгло. Меня предали! Я попался в клетку по причинам, относительно которых не имел ни малейшего представления.

Моя свобода кончилась так скоро!.. Я наслаждался ею лишь около трех недель…