Я скрывался дома в течение восьми суток. Питался получаемыми по карточке продуктами и молоком, которое мать покупала на рынке. Стал очень быстро полнеть, и вскоре даже одежда стала мне тесна. С удовольствием перечитывал газеты, которые мать собрала за прошлые месяцы. Забавлялся также кошкой: оба мы — и я и кошка — были еще молоды.
Часто думал о призыве. Колебался: итти или нет? Наконец, решил, что на военную службу не пойду.
К этому решению я пришел, наблюдая солдат, которые часто маршировали мимо нашего окна отрядами и ротами. Их жизнь была безрадостна. Они шагали, странно покачиваясь из стороны в сторону. Лица их были печальны. На головах у них были железные шлемы, которые они в виде трофеев получили от красногвардейцев, и к рукавам были прикреплены грязные белые ленты — символ страшного режима. Ими командовали офицеры, гарцовавшие на буйных конях. Этих офицеров мать называла «мастерами казни». Лица у них страшные и дикие. В числе этих «мастеров» я однажды заметил своего школьного товарища Канерва, сына рыночного торговца и служителя культа. Из этого торговца и ханжи впоследствии, во время похода белогвардейцев в Эстонию, выработался изрядный бандит, майор и «победитель» города Мариенбурга. Он, после того как перестал торговать, казался теперь еще сытее и солиднее. Сынок же его был произведен в прапорщики и носил два ордена на груди, против сердца. В религиозную общину он более не входил. Мать рассказывала, что вместо него «барабанщиком» был назначен печник Фореман, сыновья которого в солдатских мундирах и в больших сапогах маршировали перед нашими окнами.
За солдатским отрядом часто следовала колонна заключенных, которых переводили из казарм Киви в Полтинахо. Они шли медленным, тяжелым шагом, оборванные и жалкие. Иногда, казалось, мне на глаза попадались знакомые лица, но вполне отчетливо я никого не мог узнать, ибо все они чересчур изменились, исхудали.
Наш домик помещался на Западном шоссе, которое пересекает пригород и соединяет центр города с новым кладбищем, с Ахвенисто-харью и с Полтинахо. Движение на шоссе было оживленное. Впечатления одно за другим все время сменялись, как в калейдоскопе. Кроме солдат и арестованных, мимо нас проходили мужчины, женщины и дети, которые носили продукты для своих родственников-заключенных в Полтинахо или же носили цветы на могилы своих близких. Прохожие шли ночью и днем своей дорогой, серьезные и сосредоточенные. Но часто они тем же путем шли обратно со своими пакетами или цветами… Дорога бывала заграждена, и им приходилось возвращаться в город с угрюмыми лицами.
Часто можно было видеть немецких солдат и офицеров, которые беспечно, с дочерьми мелких буржуев, прогуливались по лесным пригоркам Ахвенисто. У них было много денег и драгоценностей, которые они авансом дарили своим подругам и часто открыто продавали на улицах города всем желающим. Но покупателей было мало, так как драгоценности были награблены у убитых или арестованных, и обыкновенные встречные боялись покупать их.
Ежедневно в определенные часы мимо нас проезжали кареты и колымаги, нагруженные трупами. Лошади, натужась и пыхтя, тащили эти колымаги в гору, которая начиналась как раз у нашего дома. Возы с трупами направлялись из лагерей и казарм Киви или Суоми на болота и скотомогильники за Ахвенисто. На это жуткое зрелище прохожие уже даже не обращали никакого внимания. Лишь какой-нибудь полицейский, бывало зацепится за торчащую из воза руку или ударит по ней дубинкой, как бы желая проверить, действительно ли трупы уже окоченели. Или же проходящие мимо арестованные, шарахаясь в сторону, старались таким образом убежать и скрыться в те моменты, когда трупы при содрогании колымаги вскакивали и походили на живых… Я пытался сосчитать, сколько тел за день перевозилось, и выяснил, что были дни, когда их было на шоссе больше, чем живых людей…
Изредка я замечал на улице некоторых товарищей детства, чаще всего братьев Сарлунд, которые, будучи хромыми и больными, направлялись обыкновенно за город, где на скалистых кряжах лечились солнечными ваннами. Увидев их, мать всякий раз говорила:
— Ой, бедняжки жалкие, остались без отца! Даже кости его разбросали по болоту!
Их отец пал на фронте и был похоронен городским штабом красных войск в братской могиле в Пуйстомяках. После, когда белые завладели городом, врач приказал, чтоб Пуйстомяки как не подходящее для кладбища место были очищены от могил. Тела погребенных были вырыты, увезены на закрытых навозных телегах и выброшены в ближайшее болото. Эту процедуру мать называла «разбрасыванием костей», ибо она не признавала «умных» врачебных постановлений.
Много нового я понаблюдал за эти дни из окна. Вскоре я и сам вышел на улицу. Одиночество наскучило. Захотелось увидеть, что происходит в ближайших окрестностях. Очень захотелось также повстречать надежных товарищей, от которых я надеялся получить нужные мне сведения и советы.
Я вышел на улицу в костюме, унаследованном от брата. У ворот на миг остановился наблюдать за отрядом солдат, которые разместились у соседнего дома на бревнах, потом повернулся и зашагал к центру города. Погода была прекрасная, совсем летняя. Было тепло, и в небе не было ни единого облачка, лишь голуби летали в вышине. Передо мною шел старик, передвигавшийся на костылях, а за мною бодро шествовал мальчик-газетчик. Я купил газету и на ходу начал читать.
Когда я поднял глаза, то заметил, что на середину улицы откуда-то вышел белогвардейский фельдфебель, который, сделав несколько шагов вперед, круто повернулся кругом, как бы упражняясь в танцах. Я стал следить за этими странными движениями, угадывая их цель и причину. Вскоре я заметил, что фельдфебель этот был единственный человек, который придавал какую-то живость всему уличному движению, ибо все проходившие по улице люди были мрачны на вид и убиты горем. Не было слышно ни смеха, ни веселого разговора, столь обычных на этой оживленной улице. Лишь пение петухов у Красных ворот и на Яковлевской улице слышалось, как и прежде. Собаки лаяли, и иногда стучала телега молочника. Вдруг я услышал позади голос:
— Господин Оллила, одолжите нам двадцать пять пенни!
Я оглянулся. Это ковылял всем знакомый в нашем городке старый, больной дворянин Бранденбург, или Береговой чорт, как его все открыто называли. Он, видимо, вышел из кафэ, мимо которого я только что прошел, и теперь энергично махал тростью, чтобы я остановился. Я продолжал итти и, изредка оглядываясь, заметил, как из кафе вышла целая компания слабоумных, которые, визжа и шикая на прохожих, собрались любоваться фотографическими карточками у витрины фотографа. Умалишенные эти были, видимо, освобождены из камер, из-под надзора. Но что же фельдфебель? Может быть, и он вышел из кафэ и принадлежал к той же самой группе?..
У угла казармы я повернул направо. Дальше не хотел итти по самой оживленной улице. Ветром откуда-то принесло запах жаркого: это было то время дня, когда хозяйки снуют на кухне. Я остановился и долго думал, не вернуться ли домой пообедать. Вкусный запах порядком поддразнивал мой волчий аппетит. Но я все-таки решил продолжать прогулку и по тихим переулкам дошел до базара, где крестьяне продавали продукты. Пыль стояла столбом над собравшейся там толпой. На базарной площади отряд солдат упражнялся в маршировке. Я остановился в толпе и стал наблюдать за упражнениями. Картина была довольно «интересная»…
Во всю жизнь, вероятно, не забуду усилий белогвардейского режима в деле формирования регулярной армии. Помню, в частности, и все детали этих «упражнений», будто я видел их только вчера.
Солнечная и пыльная базарная площадь. На ней расхаживают свирепые немецкие офицеры и унтера, яростно мычащие мастера казни из числа «отечественных героев». Тут же подпрыгивающие новобранцы, которые сапогами отбивают пыль в сторону толпы. Картина оригинальная и притом достаточно печальная. Но никто из зрителей не обращал внимания на ее печальную сторону. На некоторых лицах скользил иронический смех. Невольно заражаясь общим настроением, я также засмеялся, скаля зубы подобно другим.
— Халт, халт, вег, вег, марш, марш! — послышался впереди меня звонкий голос девушки, которая стояла с безменом в руке рядом с полной и обсыпанной рыбной чешуей базарной торговкой. Мужской голос добавлял:
— Вот так комедия! И ни один из солдат не собирает денег! Бесплатно смотрим…
Несколько человек со смехом поддержали:
— Да, совершенно бесплатно, платить не нужно… Смотрите вдоволь.
И еще кто-то заметил:
— Такую картину теперь скоро будем видеть каждый день, когда наши пахари, молодежь деревень, пойдут в армию. Двадцатого числа ведь у ребят призыв, и молодчики из Тавастгуса станут под знамена.
Эти слова согнали улыбку с моего лица. Под знамена белогвардейщины я решил не итти. В сознании на ряду с впечатлениями от увиденного на этой базарной площади выросли вдруг живые представления и о прочих горестях солдатской жизни. Я вообразил себя в вонючей казарме, где натягиваю на ноги неуклюжие сапоги или же натираю медную каску, которая запачкана кровью и на краю которой дыра… Товарищи также выполняют свои внутренние задания, проклиная все и ругаясь. А на крыльце, под проливным дождем, рычит бешеный фельдфебель: «Теперь, ребята, на занятия!..»
Это верно, как небо. Жуткая картина! Но себя я почему-то не представлял на занятиях у полоумного фельдфебеля, а в должности повара походной кухни, где, разжевывая проваренный горох, я задумчиво переливаю суп. Я не допускал того, чтоб дураки мною распоряжались, а…
Вдруг оборвались все мои размышления. Впереди из толпы на меня смотрела пара глаз, не отводя взгляда. Я повернулся спиной и стал читать объявление, прикрепленное к забору: в нем грозили смертной казнью всем, у кого будет найдено оружие. Но я отвернулся слишком поздно. Человек стремительно протискался ко мне, и я услышал тихий голос:
— Здравствуй! Как ты смог уйти так скоро? Я пришел только в субботу. Тебе наверное удалось, наконец, убежать…
Передо мною стоял юноша, с которым еще две недели тому назад я рылся в мусорных кучах в концентрационном лагере. Стоял и смотрел на меня детскими глазами, но чуть-чуть подозрительно, как на дезертиру. Я сразу не сообразил, что ответить: сказать правду и просить его молчать? Нет, подвергать себя опасности не было желания. Подумав минутку, я ответил:
— Да, видишь ли, я встретил одного знакомого егеря[2], которого просил ускорить мое освобождение, после чего, поверишь ли, немедленно разобрали мое дело и назначили сразу суд. На сколько осудили тебя?
— На два года условно. А тебя как? Ты успел уже разжиреть, стал полным, как прежде.
— Да долго ли! Мне дали больше — три года. Куда ты идешь?
— Никуда. Был в полицейском управлении, предъявил как условно-осужденный паспорт, а потом заходил в столовую обедать. Там, наверху, на заборе, сидел около часа и смотрел, как людей муштруют. Ты был уже в полиции? Покажи-ка, какую отметку на твоем паспорте сделали.
— У меня с собой нет паспорта. Наверно, точно такие же отметки, как и на твоем. Покажи-ка! Да, теперь мы — условники, много не напрыгаешь, а лишь столько, сколько разрешат, не так ли? Нельзя ходить на спектакли, в театры, нельзя дружить с ненадежными людьми; это значит, между прочим, что нельзя разговаривать с другими условно-осужденными…
— Да, но я бы не поверил, что тебя так скоро выпустят. Только что утром я рассказывал домашним, что наверное ты уже умер. Ты ведь был уже при смерти, после того как съел сальную свечу, помнишь?.. Где ты ее нашел?
— У колодца. В той же мусорной куче, откуда и ты несколько лакомых кусочков скушал. Огарок свечки лежал внизу.
— Да что ты говоришь! Жаль, что я его не нашел. Ну и закуска, чорт побери! А здесь, знаешь ли, в каменных казармах едят ракушки и даже дождевых червей. Здесь тоже страшные условия. А в деревне пищи сколько угодно…
— А почему ты знаешь?
— Мать ходила туда за маслом и мукой. И я собираюсь в деревню — подправиться немножко, если разрешат. Боюсь только, что там застрелят: там устраивают облавы на беглецов. Могут невзначай и меня… А вот и мать. Наверное пришла меня звать обедать. Пойдем к нам.
— Нет, я тоже хочу итти домой. До свидания!
— До свидания!
Он направился к матери.
Мысли в голове у меня смешались. Я боялся, что меня подозревают. Каялся, что вышел вообще из дому. Я чувствовал: опасность грозит мне даже не со стороны врагов, а со стороны друзей, которые могут выдать меня своими расспросами и болтовней. В один «прекрасный» день могу оказаться в концентрационном лагере либо как военный, либо как штатский — все равно…
Я повернул домой. Шел в раздумьи. У старого кладбища попалась мне навстречу колонна заключенных. Я надвинул шляпу на глаза, чтобы черты лица были менее заметны, и перепрыгнул через низенькую каменную ограду на кладбище. Присел на скамейку, пока колонна пройдет. Их рваные сапоги поднимали на шоссе пыль, которая ветром рассеивалась по кладбищу. Видно было, как многие арестованные жадно смотрели на зелень кладбищенского садика…
Вдали виднелись ворота казармы, куда стража, крича и ругаясь, направляла колонну. Я посмотрел на ворота и вспомнил, что и я когда-то входил через них. Прошло лишь три месяца… Тогда… через эти ворота проходила дорога к нашему арсеналу, а у меня на тележке был пулемет — трофей с фронта Эво. Пулемет был малость не в порядке, и товарищи спрашивали: «Откуда этот петух, не из Вазы ли?» и «Поет ли он?». Я гордо отвечал:
— Да, вазаские петухи — яростные драчуны. Это наш военный петух из Кухмойза. Временно погостит здесь и скоро опять отправится туда же.
Куда «петуха» потом отправили, мне неизвестно.
Пока я вспоминал те дни, с меня печаль как рукой сняло, и я стал воинственнее. В этот момент показался шедший мимо кладбища извозчик Ярвинен, который раньше служил у белых и теперь, как мне было известно, спекулирует и разбойничает в лагерях и пригородах. Я не мог удержаться и крикнул:
— Эй, здорово, Карл! Очки, что ли, опять идешь собирать?
Он остановился и слышно было, как про себя выругался. Все же ответил:
— Здорово! — и, прижав форменку ко лбу, пошел дальше.
Мой вопрос был весьма оскорбителен. Мне было известно, что этот злодей недавно в поле застрелил какого-то гражданина, в кармане которого нашел три пары очков.
Ясно, что благодаря своей выходке я приобрел нового врага, но мне этот отвратительный мародер был не страшен. Я лишний раз почувствовал прилив жестокой ненависти ко всему белогвардейскому режиму. Возбужденный, я вернулся домой.