Я бежал сквозь густой лес и прибежал к берегу реки, которая образовывала в этом месте шумный водопад. Через водопад невозможно было перебраться.

Я побежал берегом вниз по течению реки; но река была здесь настолько широкой, что я и думать боялся переплыть ее. Я побежал дальше в том же направлении. Река делала поворот к открытым полям, где крестьяне жали ячмень. Я повернулся и побежал в обратную сторону.

По противоположному берегу шла мне навстречу группа мужчин, которые что-то кричали, возбужденно поглядывая на тот берег, где находился я. Я повернул обратно в лес и обошел деревню, из которой бежал. Пробиваясь через можжевельник и скалы, я опять уперся в реку, по берегу которой шествовала та же возбужденная мужская компания. Повернув обратно, я снова увидел знакомую деревню, где издалека различил решетчатые окна арестантского дома. Я недоумевал. Я попал в какой-то заколдованный круг. Деревня; видимо, стояла на полуостровке.

Я не знал, что делать: попытаться ли мне перейти реку или пойти смело через деревню; конвоир, вероятно, ушел в лес по моим следам. Обогнув несколько домов, я попал на тропинку, которая вела из деревни куда-то к предполагаемому мною перешейку полуостровка. По тропинке я снова добрался до леса; тут, у леса, встретил мужчину в коричневом макинтоше; он странно посмотрел на меня и приподнял шапку, приветствуя. Я ответил на приветствие и поспешил дальше. Тропинка вела куда-то по находящимся за лесными опушками ложбинкам. Пройдя километра два, я очутился в маленькой одинокой избушке и, не задумываясь, вошел в нее. Здесь я начал немного успокаиваться. Я не думал, чтобы конвоир стал меня преследовать на всем протяжении полуострова, тем более, что беглец был только «бродягой»…

В избушке я застал молоденькую разговорчивую хозяйку, которая набивала в мешки измельченную солому, чтобы, свезя ее на мельницу, промолов и смешав с ячменной мукой, сделать из нее тесто. Теперь, кажется, применялись все способы для поддержания жизни. Она спросила, откуда я иду. Я ответил, что прибыл в Ниски из Колтимо, где я работаю на заводе, и попросил продать немного хлеба, которого в Колтимо, мол, нет. Она продала мне выпеченные из древесной коры оладьи. Попробовав эти ужасные «оладьи», я разломил их пополам и спрятал в карманы. Затем я помог хозяйке завязать мешки и, попрощавшись, продолжал свой путь по лесу.

Пройдя еще километра два, я вышел в поле, где крестьянин с двумя сыновьями копали канаву в глинистой почве. Я поздоровался с ними за руку и попросил продать мне немного хлеба, повторив свой рассказ о Колтимо. Но в их хозяйстве не оказалось для продажи ни кусочка хлеба, самим не хватало. Тогда я попросил молока, и хозяин велел мне следовать за ним: молоко, возможно, найдется. Я следовал за ним, направляясь к домику, который выглядел между деревьями маленьким и сереньким одиноким гнездом бедняка.

Приближаясь к домику я, к удивлению, разглядел впереди него шоссейную дорогу, по которой шагал тот самый мужчина в макинтоше, которого я встретил у опушки леса. Он остановился, заметив меня, посмотрел, как я вошел в домик, затем повернулся и с равнодушным видом отправился обратно. Я следил за ним некоторое время, стоя на крылечке дома, а затем из окошка, пока хозяин не пригласил меня сесть за стол. Я поместился на скамью и принялся грызть свои оладьи с молоком. С молоком и древесная кора кажется вкусной.

Пока я ел, хозяин развел огонь и поставил кофе. Обращаясь ко мне, он предложил:

— Если гость не особенно торопится, то попьем кофе.

Я ничего против не имел, но беспокоился, что задержусь надолго, поэтому ответил:

— Спасибо. Кофе, конечно, очень вкусная вещь, боюсь только, что оно не так быстро вскипит; мне надо торопиться.

Хозяин почесал затылок ложкой, обмазанной сажей, посмотрел мне в глаза, потом взглянул через мою голову в окошко и, улыбаясь, сказал, как будто к чему-то прислушиваясь:

— Куда же гость так торопится, он ведь только что из арестантского дома…

Я вскочил и тут же услышал шаги за дверями… Дверь распахнулась, и с крыльца сверкнуло направленное на меня дуло пистолета. Конвоир крикнул:

— Руки вверх!

Я на мгновение задумался, поднять ли мне руки, или нет, и не поднял, потому что оружие в вымазанной сажей руке кузнеца, казалось, было таким старинным, что едва ли мог последовать выстрел. Я крикнул кузнецу:

— Чего зря руки поднимать, идите и вы кофе пить! Хозяин поставил кофе, огонь уже разведен!

За спиной конвоира стоял мужчина в макинтоше. Мне стало не по себе. Его я должен благодарить за неудавшийся побег… Конвоир кричал хозяину:

— Давай скорей веревку!

Получив веревку, он сперва завизжал от ярости, относившейся ко мне. Приблизившись, он имел все же испуганный вид, хоть я и не обнаруживал намерения сопротивляться. Про себя я успел решить: «Кулаком правой руки сильный удар в шею конвоира, подставить правую ногу и сшибить его на пол, после чего пистолет будет у меня. Затем оглушительным ударом лишить чувств обладателя макинтоша. Кофе же вылить за шиворот хозяину, а может быть, он и сам это сделает от испуга»… Да, у меня было в мыслях напасть на них, и конвоир это угадал по моему взгляду. Но вдруг я ударил кулаком по столу и крикнул сердито:

— Сперва кофе, потом веревка!

И кофе действительно было тут как тут. Его подал хозяин слишком быстро; едва ли оно успело вскипеть как следует. Мы с конвоиром пили кофе за столом, хозяин пил у окна, обладателя макинтоша я запретил угощать, и он ушел пристыженный. За кофе конвоир сказал мне боязливо:

— Вы, Вилькман, не обижайтесь: ведь все равно вас задержали бы. Наша деревня находится на острове; на всех мостах и у лодок расставлены караульные.

Я прислушивался внимательно. Так, значит, у меня относительно деревни были правильные предположения. Я вспомнил мост, по которому ехали вечером, — кучер назвал его мостом деревни Ниска. Мне надо было бежать по прямой дороге на мост и перебежать его, не останавливаясь даже в том случае, если бы за мной летели тучи пуль. Только таким образом удался бы мой побег…

Осушив кофейник, я доставил конвоиру удовольствие связать мне руки за спиной, и мы отправились по шоссейной дороге, которая вела прямо к деревне. К моему удивлению, деревня была очень близко. Человек в макинтоше следовал за нами. Я попросил его держаться на более далеком расстоянии от меня, чему он покорно повиновался. На пути конвоир жаловался:

— Мне вы нанесли большой убыток, ведь я должен платить за облаву и полиции и шюцкористам, да и свой заработок потерял! Если бы я знал, что Вилькман хочет убежать, я бы устроил ему побег таким образом, что сам бы нисколько от этого не пострадал. Надо было убежать из камеры; в таком случае за облаву платит государство…

Мне стало жаль его, и я ответил:

— Я могу попытаться убежать еще и из камеры, если вы поможете. Тогда я заплачу за эту облаву.

Но момент был упущен…

— Нет, теперь этого уже не сделать — поздно! Мы слишком долго сидели за кофе. Сейчас поедем на вокзал.

Разговор довольно смешной.

Спустя немного мы уже приготавливались к отправке на вокзал. Конвоир повел меня прямо в кузницу где заковал мне ноги. Кандалы были меньше предыдущих: точно по мерке мне сделаны.

— Эти кандалы как будто для вас и предназначены, не правда ли? — спросил конвоир, заковывая меня.

— Да, очень подходящие, — ответил я. — Как вы только сумели такие выковать! Странно, что вы для себя еще кандалов не выковали…

Это был добрый, чудаковатый детина. Служба немного портила его; от нее он набрался чего-то в роде «любви к отечеству». Кроме этого недостатка, я в нем ничего отрицательного не находил. На прощание я пожал ему руку. Это он заслужил.

Возможно, впрочем, что на поведение моих преследователей влияли в это время и события в Германии. Тот же самый конвоир рассказывал, что в Германии ходят странные слухи. Но что за «странные слухи», этого он не пожелал объяснить.

Подали телегу. Мне указали место рядом с конвоиром, — этого места удостаивались закованные в кандалы, а таковым был теперь я один из всей группы. После меня уселись на телегу и другие арестованные, с «пророком» во главе. Но отправиться нам сразу не удалось — возникло препятствие.

Препятствием являлась собравшаяся около нас толпа, которая постепенно росла. Люди прибивали со всех концов, и, остановившись у телеги, глазели на меня. В толпе были и штатские и шюцкоры, мужчины и мальчики, а конвоир сообщил, что в толпе находится и новый становой пристав прихода…

Никто из них не промолвил ни слова: они только глазели. Этого я никак не мог понять и шепнул конвоиру:

— Неужели они специально пришли посмотреть на меня? Что же особенного они во мне видят?

— Не знаю, — ответил конвоир. — Раньше этого никогда не бывало; видимо, они тобой интересуются…

Мое любопытство росло. Такое внимание со стороны толпы не обещало ничего хорошего; на дороге выстроилась уже внушительная группа мужчин. Путь был закрыт.

Но, когда кучер угостил лошадь кнутом, путь открылся моментально! И я не успел оглянуться, как мы были — уже на станции Колтимо. Двери помещения для арестованных были раскрыты, и нас провели в самую просторную из камер, где пол был устлан грязной соломой. Здесь нам надо было ждать прихода поезда. Я сел в углу и начал грызть купленные мною лепешки.

«Пророк», увидев, что я закусываю, тоже вынул из кармана свой завтрак; у него были более вкусные вещи! У него были пироги! Прочие арестованные только смотрели на нас: у них ничего не было.

К отверстию в дверях подошел мужчина и спросил Вилькмана. Я вскочил на ноги, гремя кандалами, и ответил:

— Я — Вилькман, чем могу служить? У меня сейчас официального приема нет… Скоро прибудет поезд, — докладывайте, какое у вас ко мне дело.

Спрашивающий был в штатском платье, мужчина средних лет с желтым лицом. Он смотрел на меня, как будто прожевывая сказанные мною слова, и спросил:

— Откуда вы родом?

— Из деревни Сорвалинсаари, Выборгского прихода, — ответил я весело.

Он посмотрел на меня, жуя что-то, и сказал:

— Да вы ни разу не видели еще Сорвалинсаари!..

С этими словами закрыл он окошечко. Я растерялся. Откуда был этот знахарь, который говорил сущую правду. Был ли это злой вещун, которого мне надо было остерегаться?

Я обратился к «пророку»:

— Объясни мне иломантсская звезда, что это за человек. Ведь он сказал, что я никогда не видел своей родной деревни. Может ли такой человек знать о таких делах? Ведь по внешности он едва ли умнее и развитее полицейского, как ты думаешь?

«Пророк» поднял голову, улыбнулся презрительно и сказал:

— Какой-то тюремщик! — И, пожевав немного, прибавил: — Всякому повадно быть знахарем… Он не верил даже в то, что ты уже родился.

От этих слов я ничуть не поумнел и оставался очень удивлен всем происшедшим. А когда был получен приказ готовиться к посадке, я ждал с нетерпением, когда откроются двери и мне удастся еще хотя бы мельком взглянуть на жующего «знахаря». Я попросил одного из арестованных тотчас же сообщить мне, как только он заметит его. Но мои старания были напрасны: знахаря нигде не было видно, и наш конвойный тоже ничего о нем не знал. На перроне его также не было; там были только солдаты, среди них несколько немцев, и много праздной публики; многие из публики наблюдали, как я входил в вагон. Я видел, что солдаты оживленно разговаривали и указывали руками в нашу сторону, но я не слышал ни одного слова до того самого момента, как очутился в вагоне. Раздался свисток кондуктора, паровоз ответил, и мы тронулись в путь. Наступал новый период моих злоключений.

Началось с грустного путешествия в арестантском вагоне. Сперва в вагоне было просторно, но в Иоэнсуу наполнили вагон арестованными на ярмарке, и стало очень тесно. По мере того как мы двигались вперед, в вагон вводили все новых арестованных; в них, видимо, не было недостатка. В Выборг прибыл поезд на вторую ночь нашего путешествия, и там стало в вагоне свободнее. Там мне и многим другим арестованным надо было сделать пересадку, и мы шли по перрону, гремя кандалами. Тяжелое это было зрелище! Публика посматривала на нас сочувственно. Я услышал возглас: «Ой, что за арестанты вон эти, в кандалах!» — и увидел двух девушек, которые смотрели на нас, плача… В ту пору я был еще совсем молод и очень впечатлителен; задумавшись над ужасом переживаемого, я почувствовал, что глаза наполняются слезами. Тут же я представил себе наших торжествующих врагов, которые шествуют с орденами и брильянтами, в то время как мы, сыны пролетариев, — в кандалах и страданиях. Путешествие было чрезвычайно грустное…

Скоро прогудел паровоз. До Коувола доехали сравнительно легко, но спать я все-таки не мог. Затем мы сделали еще одну пересадку, и вагон наполнился до невозможности. Нас троих поместили в маленькой конуре, — она была предназначена для одного человека. Там было сиденье, но, приподняв доску этого сидения, можно было обнаружить клозет. Впрочем, доски приподнять нам не удалось из-за тесноты: мы не могли даже сесть, а вынуждены были все трое стоять; двое стояли на сидении согнувшись, а один стоял на полу. Иначе мы в этой конуре не поместились бы. Нам было в ней ужасно душно.

Наконец, на третьи сутки путешествия послышался протяжный гудок паровоза. Мы приехали в Куопио. Недалеко от вокзала возвышалось высокое здание губернской тюрьмы; мы вылезли из вагона и зашагали по направлению к ней. Медленно переставляет ноги закованный в кандалы арестант… Рядом со мной шел закованный, на границе схваченный, русский красноармеец, удивленно оглядываясь. Ему все это было ново. Я знал несколько слов по-русски и спросил его:

— Из какой вы губернии?

— Олонецкой. Из Петрозаводска, — ответил он подавленно.

Провожавшие нас конвоиры постучались в ворота тюрьмы, оттуда посмотрели на нас в глазок; затем открылись ворота и захлопнулись вслед за нами… Нас повели в тюремную канцелярию.

Там отделили закованных, для того чтобы вести их в кузницу; в кузнице нас расковали. Ноги у щиколоток были натерты до крови. Потом повели нас обратно в канцелярию. Мне выдали арестантский костюм. Это был редкостный случай для задержанного за бродяжничество, но на сей раз этот случай имел место. Деньги и костюм у меня отобрали, записали, взвесили меня, измерили, отметили на карточке все мои отличительные черты и послали в баню. Там я принял холодный душ, после чего все было готово: я был новый арестант этой тюрьмы. Меня отвели в верхний этаж, в грязную камеру для бродяг.

Задумчиво смотрел я на толстые стены камеры, на решетчатое окно у потолка, как вдруг открылась дверь и ко мне в соседи привели упомянутого русского красноармейца.

Я попросил принести писчей бумаги и чернил и, получив их, написал письмо в Выборг. Я дал знать настоящему Вилькману, — писал ему в качестве брата, — о том, что меня арестовали, и адресовал письмо по адресу, который он мне дал. Письмо было предупреждением, чтобы он остерегался, и содержало осторожный намек «отцу», чтобы тот пришел за «сыном» в Выборг, если его когда-нибудь туда переведут из Куопио. Я все еще не терял надежды на быстрое освобождение. Письмо я вручил тюремщику; просил его отдать письмо в цензуру, а затем отправить на почту. После этого, усталый, изнуренный, я последовал примеру красноармейца: лег отдыхать после тяжелого и длинного пути на тощую, ухабистую постель камеры.