Микко Нийройнен суетился у своей постели. Я сидел задумавшись. Вдруг сторож приоткрыл дверцу и предупредил меня относительно моего товарища по камере:
— Он самый большой вор в приходе и пришел на празднества опять щеголять в новом арестантском костюме… Вы, Вилькман, будьте осторожнее и проверьте уже сейчас карманы, цело ли еще их содержимое.
Сторож, видимо, говорил это весьма серьезно, но я не видел еще причины для проверки своих карманов. Я изумился, почему самый большой вор в приходе не принадлежал к шюцкористам, и спросил, разглядывая Нийройнена:
— Где вы, сосед, были во время гражданской войны?
— Говорит, что сидел в Какола[7], — ответил вместо старика сторож и еще раз, улыбаясь, посоветовал мне быть осторожным и проверить карманы. — Он такой специалист своего дела, что представить трудно. Он и глаза украдет, не услышишь, — прибавил сторож.
…………………………………………………………………………………………………………………………
— Удивительно! На самом деле удивительно! Где я потерял свои деньги? У меня не осталось ни копейки; неужели сосед успел их уже стащить из кармана пиджака…
Сторож сделал серьезное лицо.
— Вы еще удивляетесь и сомневаетесь. Я же говорил, что он способен украсть и глаза у вас. Сколько он у меня украл, пока здесь находится…
Сторож побежал за ключами: его терпение лопнуло. Когда он вошел в камеру, мы бросились обыскивать старика. Пока мы основательно перетряхивали его одежду, старик смотрел на нас удивленно и молил у бога прощения нам за злостные подозрения. Денег моих у него не оказалось, зато я натолкнулся на кое-какие вещицы, принадлежащие сторожу, искусно запрятанные в платье и обувь старика. Мы просмотрели постель, но безрезультатно. Под конец мне показался подозрительный маленький кусок мыла, лежавший у постели; кусок был необычно сплюснут; в нем-то и нашлись мои кредитки… Но не все: большинство все же пропало.
Сторож разозлился.
— Чорт возьми! — крикнул он. — Теперь я пошлю тебя, пророк, в ад с твоей Библией. Я тебя отравлю, если не скажешь, где остальные деньги. Или ты думаешь, что меня накажут, если я тебя убью? Нет, миленький! Уверяю, что это был твой последний фокус в моем доме…
Как это ни удивительно, но слова сторожа подействовали. Старик положил Библию на койку и, устремив взгляд на потолок камеры, выпрямил свою сухую, длинную, как у колдуна, руку, засунул ее в боковой карман сторожа и вынул оттуда остальные мои деньги. Затем он снова схватился за Библию. Я громко расхохотался… Старик запрятал на время обыска деньги в карман сторожа, чтобы вынуть их оттуда, когда обыск кончится. Это был хитрый прием, и я начал проверять свои карманы, не находится ли в них что-нибудь, принадлежащее сторожу. В моих карманах ничего не оказалась, да сторож, вероятно, все свое уже нашел. В благодарность за найденные мною вещи он принес мне стакан молока. Выпив молока, я со сторожем разговорился.
— Шюцкористы направляют своих арестантов к вам? — опросил я для начала, немного опасаясь этой темы разговора.
— Нет, — ответил сторож. — Вы первый, которого штаб мне доверил. У меня только уголовные; вот и сейчас в соседней камере находятся еще двое, кроме этого пророка. Правда, другой из них не вор, хоть и числится вором сейчас: он только срезал для своих голодных детей несколько колосьев на полях богатого соседа. Теперь ведь голод…
Сторож старался дать разговору другое направление, но меня в данную минуту интересовало лишь мое личное дело, и я спросил:
— Ну, неужели я первый? Где же шюцкористы держат своих арестованных?
Сторож не особенно торопился с ответом. Оглядываясь, он схватил стоявшую в углу щетку и шепнул:
— Да они их нигде не держат. У них и нет арестованных. Как же они могут их где-то держать! Они расстреливают всех, кто к ним попадает. Вы должны радоваться, что вас не расстреляли.
— Да, — сказал я, — но еще неизвестно, что они со мной сделают; быть может, тоже расстреляют. Они ведь могут прийти и взять меня отсюда. Сейчас нет у них солдат, все ушли на празднества, — так мне объяснил начальник в штабе, а у начальников, вероятно, нет особого желания итти в лес расстреливать: они сейчас все так вырядились ради праздника! Как вы думаете?
— Может, быть, они еще и придут за вами; питание вы получаете от штаба. Но не думаю, чтобы они взяли вас обратно. Мне сказали, что вы задержаны как бродяга.
Бродяга! Я был удивлен. До этого я бы не додумался. Слово это хотя и было оскорбительным, но на сей раз весьма утешало.
— Так, — сказал я. — Вот как обстоит дело! А как вы думаете: почему они меня не расстреляли, а сдали вам как бродягу?
Сторож покачал головой.
— Не знаю. Возможно, слухи о поражении Германии, а может быть, сегодняшние празднества на них подействовали так, что они смилостивились. Сами вы уверены в том, что только из-за отсутствия солдат вас доставили под мой надзор? Едва ли у них недостаток в людях на такое дело. Кто их знает, кто разгадает все их капризы… Нийройнен, оставь-ка ты свою Библию на сегодня; вечно и всюду ты носишься с ней. Слышишь, Нийройнен, оставь Библию, все равно в рай не попадешь: ты бы мигом его обчистил… Возьми-ка лучше вот эту щетку и подмети высыпавшийся из постели мусор.
Но у Нийройнена не было ни малейшего желания мести пол; он посоветовал сторожу самому взяться за это. Сторож сердито бросил щетку, стукнув ею старика по спине. Ручка щетки угодила старику в карман, и он с недоумением посматривал из-под очков на щетку в кармане. Это очень рассмешило сторожа, и он крикнул старику:
— Думай, не думай, а сейчас, вместо пирогов, щетка! Начинай подметать и не сомневайся. Ну, вор-артист, берись за щетку; ведь из-за твоих фокусов и насорили…
Нийройнен уронил очки на оставленную раскрытой Библию и начал приводить камеру в порядок после «обыска». Подметая, он шептал губами псалмы Давида; это было интересно наблюдать, особенно интересно слышать, потому что этот «святой» голосом походил на врожденного пророка. Его густой бас звенел гулко, точно из могильного склепа. Черты его лица были безукоризненны: лишь бороду причесать и чуть-чуть дернуть за нос, поставив его в более правильное положение, и старик напоминал бы настоящего святителя. Я долго смотрел на эту вооруженную щеткой фигуру и задумался над тем, каким бы главой церкви в Финляндии он мог быть, если бы случайно родился сыном духовного лица, поступил бы в духовную семинарию и получил бы там воспитание, которое укрепило бы его природные наклонности: веру и бесчестность… Но природа и общество подшутили над ним: теперь он только арестант номер такой-то из тюрьмы Какола, которого неверующие тюремщики и конвойные травили и подстерегали как вора. Об этом было грустно думать. Даже стало жаль старика. Я взял щетку у него и домел пол. Затем я поддал ему сзади ногой и сказал:
— А вы, Христова розга, украли мои деньги! Остерегайтесь впредь дотрагиваться до моих вещей. И не стыдно было красть у товарища по камере!
Старик вымолвил пару покаянных слов, и мы в конце концов подружились. А когда сторож вечером принес, содрав с меня высокую цену, молоко, я поделился со стариком по-товарищески. В тот же день я получил передачу от незнакомой девушки. Сторож развернул пакет и подал мне: там я нашел ячменный хлеб, масло и три картофельные ватрушки.
С наступлением ночи я все ждал, что вот-вот придет за мной шюцкорист из штаба, и никак не мог заснуть. Спать не давали и клопы, которых в камере было несметное количество. Ложась, я сунул деньги под постель; соседу я не мог уже доверять.
Утром сторож повел меня к себе мыться. В это время Нийройнен, высыпав из моих папирос весь табак, запрятал его в тайники своего костюма, и я остался без табаку. Пришлось дать сторожу денег, и он принес мне другой табак.
Раздосадованный, я затягивался купленными папиросами, выдувая дым в глаза углубившемуся в свою Библию старику. При этом я подтрунивал над ним:
— Ну, теперь вы, сосед, потеряли право на райские блага! Вы не успеете исправиться перед смертью. Она очень близка. Ведь сторож обещался подсыпать вам в пищу тараканьего яда…
Этим я хотел немного наказать иламантского пророка. Он, видимо, поверил моим словам, потому что, получая обед, он в тот день усерднее, чем когда-либо, крестился на дверь, в оконце которой стояла глиняная чашка с похлебкой. Затем он осторожно попробовал ее ложкой и промолвил печально:
— Ох, уж этот грешный мир! Но подождите, когда-нибудь да нагрянет страшный суд…
Понемногу он все-таки начал есть, вначале медленно причмокивая губами, а потом все быстрее и быстрее. Наконец, он поднес чашку к толстым колбасообразным губам и высосал дочиста содержимое ее. Чашку он поставил обратно на подставку у дверного оконца и потребовал добавочной порции… тараканьего яда. Больше еды он на сей раз все-таки не получил, за что обиделся. Он еще долго читал сторожу мораль, прильнув к открытому оконцу, потом вернулся к своей койке и сел читать Библию. Проходя мимо меня, он вытер рот о полы моего пиджака.
Вскоре и я получил обед — похлебку в чашке и пакет. В удивлении спросил я сторожа, кто мне прислал пакет, на что тот ответил, что заботятся обо мне деревенские девушки… Когда я кончил обедать, сторож повел меня в свою избу и посадил на табуретку, около которой на полу валялись ножные кандалы. Сторож наклонился, взял кандалы и сказал:
— Не огорчайтесь, но я получил приказ заковать вас.
Умело опутал он мои ноги кандалами, скрепленными толстой цепью; звякнул большой замок, и все было готово. Приказ был выполнен.
Меня кандалы ужасали; они были страшно велики; я еле поднимал ноги. Я спросил сторожа, зачем он надел на меня такие кандалы, и он мне объяснил:
— У меня нет сейчас кандалов меньшего размера, а пришел приказ заковать вас и послать в губернскую тюрьму Куопио. Приказ от шюцкоров.
Мне было трудно поверить своим ушам.
— Почему? — воскликнул я: — почему в Куопио, а не в Выборг?
— Выборг не нашей губернии. Мы Куопиоской губернии, а бродяги всегда посылаются вначале в губернскую тюрьму, — заявил он. — Оттуда, быть может, пошлют в Выборг. Теперь вы направляетесь к конвойному деревни Ниска, оттуда на станцию Колтимо и по железной дороге через Выборг и Куовола в Куопио. Возможно, что в Нисках найдут вам поменьше кандалы, а я получу эти кандалы обратно…
Через некоторое время он добавил:
— Вы не обижайтесь за кандалы; хорошо, что выберетесь отсюда хотя бы в кандалах…
Он был прав, но меня это мало радовало. Я припомнил старые постановления, по которым бродяг освобождают окончательно лишь при сдаче их родственникам — и то, если губернатор после личного допроса не приговорит за бродяжничество к тюремному заключению. Тут я подумал: «Вот где каша заварится… Каким образом могу я попасть к родным, не зная даже, как их зовут! И как могут родители Вилькмана признать меня своим сыном? А что будет, когда полиция или губернатор узнают, что у меня чужой паспорт, — что мне тогда делать? Следовать ли мне без имени из тюрьмы в тюрьму, подставляя спину под дубинки, пока не кончится власть лахтарей? Неужели мне больше не удастся бежать?»
Я был в явно затруднительном положении, имея за собой свои многочисленные уловки. Озабоченный, я задумался о своем будущем. Оно казалось мрачным, очень мрачным…
Во дворе я видел лошадь, запряженную в телегу. Кучер был рослый и на вид довольно приятный мужчина; конь большой и лихой. Кучер оказался моим новым конвойным, который должен был меня сопровождать до деревни Ниска и сдать тамошнему конвоиру. Он приготовлялся в путь, не сходя с телеги. С помощью сторожа я поднялся на телегу и уселся рядом с кучером. Под звон кандалов уселись рядом с нами еще трое уголовных. Их также направляли в тюрьму. Я повернулся и оглядел их. Лошадь тронулась. Мы ехали, пробираясь сперва между домами, из окон которых на нас все смотрели; особенное любопытство вызывали, очевидно, мои кандалы. Наконец, мы доехали до шоссе и начали быстро удаляться от села Иломантси. Лошадь бежала крупной рысью, даже слишком крупной, принимая во внимание довольно тяжелый груз и осеннюю, грязную шоссейную дорогу. Быстро уходили назад верстовые столбы, быстрее, чем хотелось… В пути мы сделали две остановки, и, пока лошадь кормили, мы грелись в домах.
Было уже темно, когда мы приехали в Ниски. Проезжая мимо первых домов селения, кучер вынул из кармана большой ключ, отпер замки на моих кандалах, снял их с ног и бросил на лежавшее в телеге сено, чтобы они не гремели. Иломантсский кучер был добрый малый, и я на прощание долго жал его руку, когда он собрался ехать обратно в Иломантси. Он кормил меня всю дорогу как сына, не взяв с меня ни одного пенни. Это было трогательно с его стороны. Прощаясь, я сказал ему:
— Вы на редкость хороший человек. Чем это объяснить? В нашей местности постарались убить всех хороших людей: их у нас прозвали «пропагандистами»…
Он, покраснев, посмотрел на меня и, припрыгивая, чтобы согреться, ответил скромно:
— Об этом не стоит говорить… То же самое и у нас делается… Я видел на своем веку свет и прошел школу жизни. Я стал даже зажиточным человеком, вот что…
Не знаю, насколько зажиточен он был. Быть может, он оказался в жизни несколько сообразительнее и сильнее других, благодаря чему добыл себе хорошую лошадь. Быть может, он сумел сэкономить на «хлеб», довольствуясь меньшим рационом древесной коры, чем тот, который поедали соседи… По количеству скота в хозяйстве можно было его отнести к середнякам. Во всяком случае он был славный человек, хотя, явно сочувствуя мне, побоялся дать мне убежать…
Он отправился в обратный путь, а мы вошли в наше новое убежище в сопровождении своего нового конвоира. Камера, была натоплена, и конвоир начал хлопотливо суетиться, приготавливая нам к ужину картофель с салакой. «Пророк» Нийройнен попросил купить себе молока; денег у него оказалось довольно много. Заметив это, я проверил свои карманы: на сей раз из них ничего не убыло. Поужинав, легли спать.
Нас всех поместили в одну камеру. Скоро послышался дружный храп разбойничков разбойничьего государства; пророк храпел сильнее всех. Но я не мог заснуть. Я думал о том, какие кандалы мне завтра достанутся; я желал получить легкие и незаметно заснул с этой мечтой…
Утром проснулся я от звона кандалов. Я ждал появления новых арестованных, но скоро сообразил, что звон слышится из кузницы. Конвоир был кузнецом и что-то ковал. Мы в ответ начали «ковать» в камере, требуя, чтобы открыли дверь. Кузнец открыл дверь; мы попили чаю, умылись. Затем я попросился во двор; к моему удивлению, конвоир согласился:
— Уборная в глубине двора, прямо.
Я вышел на воздух. Небо было облачное. Уборная действительно находилась в глубине двора, но оттуда и лес был недалеко… И он показался мне куда привлекательнее! Я выбрал лес… Несколько прыжков — и я очутился в лесу. Я бежал точно мною из пушки выстрелили. И опять я был свободен…