Опять судьба сыграла со мной злую шутку. И надо же было случиться, чтоб вошь оказалась на таком видном месте в шапке этого мальчишки! Если бы я не заметил вши, то поменял бы шапку и преспокойно ушел бы из злополучного дома, больше не заглядывая ни в один дом в Финляндии…

Ох, как мне было досадно! Опять попал в руки лахтарей, и этот «геройчик» целился в мою голову из своей японской винтовки, мечтая овладеть моей шапкой иным путем, совершенно бесплатно… Братья ощупали всю мою одежду основательно, усадили меня на стул и осмотрели сапоги, приговаривая:

— Странник не должен огорчаться, — сейчас время такое.

Они обходились со мною довольно вежливо, стесняясь, видимо, присутствия матери, но в действиях своих они были уверены: они задержали перебежчика.

Я пытался объяснить им, куда держу путь, как только умел, но ничего не помогало. Они лишь головой покачивали и повторяли:

— Пэкка Нийройнен нет в деревне Мехке…

Так я назвал крестьянина из деревни Мехке, к которому я якобы шел, так как лучшего объяснения я в ту минуту не мог придумать. Но братья, видимо, знали основательнее меня жителей деревни Мехке. Тогда я заявил:

— Но посмотрите же в мой паспорт. Ведь деревня, откуда я родом, ближе к границе России, чем ваша деревня. Если я направляюсь в Россию, то какой же смысл мне было итти такой отдаленной дорогой? Почему бы мне не перейти границу где-нибудь поближе, где местность мне знакома и где дороги лучше, чем здесь?

Братья притихли. Это они совершенно упустили из виду. Но скоро они преодолели свое маленькое замешательство; они как будто инстинктивно чуяли обман и были уверены в своей удаче. Трое из них защелкнули винтовки на предохранитель, и мы отправились. Мать что-то шепнула старшему из моих провожатых, видимо предостерегая его от самочинной расправы со мной; тем временем жаждущий моего головного убора рассматривал с довольным видом шапку на моей голове, жадно затягиваясь папиросой. Я от всей души желал, чтобы он меня не сопровождал, и мне хотелось сказать об этом хозяйке, но это как-то не выходило. Да и напрасно было бы говорить: все равно он не остался бы дома, так как был самый ретивый из братьев.

Они повели меня через изгородь своего поля; собака, следовавшая за ними, прошмыгнула в щель изгороди. Мы вышли в поле, и если бы они не взяли с собой собаки и я не чувствовал бы, себя таким усталым, то пустился бы бежать и скрылся бы в ночной темноте. Кроме того, меня пугала незнакомая местность; я не знал, где мы и что меня окружает. Мы снова наткнулись на изгородь и, перелезая через нее, я призадумался в недоумении: куда же, мы идем, преодолевая на своем пути столько изгородей? Так мы дошли до рощи, и тут один из моих проводников произнес серьезно и как бы грустно:

— Страннику неизвестно, где он должен умереть?..

Это было, очевидно, объявление о том, что меня убьют. Я оглянулся и почувствовал, что сердце останавливается: по сторонам в темноте видны были контуры могильных холмов и крестов, — мы шли по кладбищу.

В мгновенье я повернулся к своим провожатым и воскликнул в страхе:

— Неужели вы собираетесь меня, застрелить без допроса?

Но старший из них успокоил меня:

— Без допроса не застрелим, Скоро придем.

Чтобы сократить путь, они повели меня через одно из иломантских кладбищ, на котором и заведомый бродяга не особенно охотно провел бы ночь. Скоро мы подошли к изгороди и, перелезая через нее, я заметил, что покушавшийся на мою шапку как будто замешкался. В то же мгновенье раздался выстрел…

Оказалось, что винтовка мальчишки «нечаянно» выстрелила, когда он перелезал через изгородь. «Нечаянный» выстрел должен был подарить ему мою шапку…

Поднялся невероятный шум. Собака залаяла, братья кричали, изгородь трещала. Стрелок пищал, так как при выстреле он как-то неловко засунул пальцы в щели изгороди; бедняга и на самом деле кажется занозил руку. Но про пулю, — куда она полетела, — вероятно, не мог бы ничего сказать даже их «домашний бог». Шапка осталась на моей голове, а братья ругались:

— Да как же ты это?!.

— Да так вот я…

Все это было очень интересно послушать со стороны, но я на сей раз даже не улыбнулся, хотя по характеру принадлежу к смешливому десятку. Жизнь моя была в опасности; только благодаря плохой натренированности стрелка я спасся от смерти. Я чувствовал, что дрожу, и был, вероятно, очень бледен. Когда же стрелок в конце концов перелез через изгородь и толкнул меня прикладом в бок, я побледнел еще больше. Толчок не предвещал ничего хорошего, как и слова, процеженные мальчишкой сквозь зубы:

— Это ты, российский коммунист, так медленно перелезал…

Мне, казалось, что я перелез через изгородь даже слишком быстро…

Мы продолжали итти скорым шагом по полям и тропинкам. Так мы дошли до лестницы какого-то темного дома, и братья начали усердно стучать прикладами в стены, дверь и по ступенькам. Послышались голоса, в доме зажгли огонь, двери открылись, и мы вошли.

Это была квартира местного начальника шюцкористов. Там было много мужчин, все в нижнем белье; они уже успели лечь спать. Мужчины быстро оделись; оружие звенело, как в настоящую ночную тревогу. Посреди комнаты стоял в нижнем белье крепкий волосатый мастер-палач с маузером в руке; за его спиной показался другой, бородатый, сытый детина. Это был начальник.

Местный начальник Иконен, или начальник области, как его называли его солдаты, усадил меня на скамейку и начал допрос. Это был светловолосый мужчина, умеющий добродушно щурить серые глаза; он казался неопасным. Лицом он напоминал купца, бестию, но не палача. Несмотря на это, он был все-таки палачом, и, помня поговорку: «Собаку по шерсти не ценят», я не слишком доверял его внешнему облику. Я приготовился к допросу и к неизбежным после него побоям, так как это было в обычае у допрашивающих.

Поэтому я очень удивился, когда палач после краткого допроса, — он допрашивал меня и моих провожатых, — просмотрев мой паспорт, сказал ласково:

— Вилькман, кажется, хочет спать? Раздевайтесь, ляжете на полу.

Я начал медленно раздеваться, в комнату принесли матрац и подушку с одеялом. Следя, как молодая девушка стлала мне на полу посреди комнаты, я заметил, что она тоскливо поглядывает на меня большими карими глазами, как бы желая что-то мне сказать. Затем, уходя в соседнюю комнату, она взглянула на меня в дверях еще печальнее. Девушка, наверное, была служанкой начальника. От ее взгляда мне стало грустно, я вспомнил еще одну пару печальных глаз… и долго не мог успокоиться, вспоминая их. Я разделся и лег. Мои провожатые ушли, ушел и один из палачей. На скамьях и на полу вокруг меня улеглись солдаты, не раздеваясь. Начальник погасил лампу и удалился в комнаты.

Через некоторое время кто-то тихими шагами вошел в комнату, где я спал, и, схватив мои сапоги и одежду, ушел обратно. Я посмотрел из-под одеяла: это был один из палачей; только не мог различить, кто из них. Они, видимо, утащили мой костюм на случай, если бы я попытался убежать, когда солдаты заснут.

В ту ночь я долго не мог успокоиться. Если бы я не чувствовал себя таким усталым и голодным, то убежал бы и без костюма и сапог… Только под утро я заснул.

Проснувшись, увидел вокруг себя шюцкористов; они сидели на скамейках в серых костюмах с повязками на рукавах; повязки блестели белизной; было, видимо, воскресенье. Осмотревшись, я увидел свой костюм подле себя на полу. Я оделся, умылся и сел за стол; дочь палача поставила предо мной чашку с молоком и несколько пирожков. Затем она мне налила два стакана чаю. Наевшись, я вынужден был вступить в разговор с шюцкористами, которые отпускали по моему адресу разные остроты.

— В Россию ты не попал бы, — говорили они на своем наречии. — Если бы ты даже добрался до Суоярви, то и то не попал бы. На пограничной полосе со стороны России у нас крестьяне подкуплены; они тебя сонного связали бы и доставили бы, минуя пограничников, к нам для допроса. Видишь, как хорошо у нас дело поставлено.

Да, действительно, казалось, что дело у них хорошо поставлено. Мои дела были куда хуже. Во время разговора к нам вошел главный палач и объявил, что он решил сдать Вилькмана штабу села. Солдаты в ответ встали и неуклюже козырнули. Обратившись ко мне, Иконен сказал:

— Оттуда могут послать Вилькмана в Выборг, если захотят.

Я смотрел на палача в недоумении. Что он этим хотел сказать? Быть может, что-нибудь плохое? Прикинувшись простаком, я сказал ему:

— Шюцкористы говорят, что в селе сегодня какое-то гулянье. Нельзя ли и мне туда пойти?

В селе был какой-то церковный праздник.

Волосатое рыло палача скривилось в улыбку, и он засмеялся.

— Вилькман попросит разрешения на гуляние в штабе, ха, ха! Быть может, там и разрешат…

Ему мой вопрос казался чрезмерно смешной остротой, и он смеялся. Заметив это, я нарочно продолжал говорить в том же духе. Все присутствующие захохотали;

— Вот веселый перебежчик, даже убивать его жалко! — воскликнул один из них.

В избу вошел работник дома, тоже шюцкорист, и заявил, что лошадь уже готова. Под конвоем солдат я дошел до телеги и сел в нее; один солдат придерживал лошадь, — она была молодая и строптивая. Кроме меня, на телегу поднялись еще упомянутый работник и дочь палача, но так как троим не хватило места, то девушка села ко мне на колени. Затем работник гикнул, и лошадь помчалась вприпрыжку по проселочным дорогам на шоссе и далее к селу. Дорогой мы обгоняли идущих на празднество людей; они заискивающе снимали шапки и кланялись, узнавая; на моих коленях дочь палача. Я тоже кивал рассеянно головой. Даже убежать не хотелось, раз так шикарно можно было ехать мимо почтительно обнажавших голову палачей. Да и девушка, сидевшая на коленях, была недурна; жаль только, что отец ее был мастером-палачом…

Но, когда, лошадь внезапно остановилась у штаба; мне страшно захотелось улизнуть.

Там уже ждали моего приезда. Там я застал несколько «героев»-палачей террористического правительства, встретивших меня неласково и принявшихся поодиночке и хором ругать бесконечную массу перебежчиков в Россию. Им представлялась эта масса как беспрерывный поток. С юго-востока приходили попытать счастья все новые и новые люди, спасавшиеся от тяжелых засовов тюрьмы. Палачам казалось, Что даже пули не достаточно сильное лекарство против этой эпидемии. Их разговор был сплошным ругательством.

После того как приехавшая со мной дочь палача ушла на празднество, понемногу стали вслед за ней уходить и от злости бесившиеся офицеры штаба. Мой проводник, кучер, отрапортовав начальнику, тоже скрылся. Остался лишь один молодой начальник, который, грозно стуча кулаком по столу и покрывая пол плевками, приказал мне сидеть на стуле в углу комнаты. А затем ушел и этот последний «гений» штаба. Я остался один.

Озираясь кругом, я присматривался, не оставил ли кто свой револьвер, — он бы мне очень пригодился на случай, если бы палачи решили меня прикончить, Но пистолета все же не оказалось. В комнате стоял большой шкаф, дверца от которого, к моему удивлению, оказалась незапертой; в шкафу лежали в строгом порядке разные документы. Оружия там не было, и я уселся обратно на свой стул. Время уходило час за часом, и я чувствовал себя позабытым.

Позднее, вспоминая свое времяпровождение в штабе шюцкористов, я часто сравнивал себя с одним иломантским купцом, который, рассердившись на своего бога за неудачные сделки, решил отомстить ему, уколов его шилом в бок. Но, приближаясь к иконе, заметил, что бог понял его злое намерение, и, спрятав шило за спину, обратился к нему успокаивающе: «Не бойся. Шила у меня нет!» Я так же мог бы отомстить богу шюцкористов, запустив руку в его карман — шкаф штаба, откуда мог бы спокойно забрать важные бумаги и скрыться в лесах пограничной полосы. Но мне померещилось, что бог шюцкористов следит за мной, поэтому я не только воздержался от похищения бумаг, но и не сумел даже убежать. Я сидел и ждал, соображая, какие приготовлены для меня капканы: то казалось мне, что на чердаке сидят несколько солдат и ждут моего побега, чтобы взять на прицел движущуюся мишень, то казалось мне, что сторож следит за мной в одной из пристроек. Я предполагал, что местный начальник Иконен в своем рапорте запретил штабу меня расстреливать, но подозревал, что штабисты хотят каким-либо образом обойти этот приказ.

Просидев таким образом совершенно один в штабе часа четыре, я дождался, наконец, момента, когда вернулся плюющий начальник. Он посмотрел на меня удивленно и чуть не получил удара, узнав от меня, что после ухода его светлости никто не был в штабе. Очнувшись, он заметил, что шкаф с документами и ценными бумагами открыт; он заглянул в шкаф и начал извергать бесконечно длинную серию ругательств: по его мнению, такой порядок не годился даже для штаба ада. Серия была полнее всех, мною раньше слышанных, и я догадался, что он не из Иломантси… Перестав ругаться, он начал декламировать; видимо, ругаясь, он открыл у себя подходящие для декламации голосовые связки. Теперь он даже не плевался. Стихотворение, вероятно, было его собственного сочинения, специально предназначенное для иломантских торжеств. Я запомнил из него несколько «глубокомысленных» строк:

Эти строки он провизжал с поднятыми кулаками; казалось, ему страшно хочется продырявить мой лоб хотя бы декламацией. Наконец, он успокоился, сел за свой стол и снова завел утреннюю песню о несметном количестве людей, желающих перейти границу. Послушав его немного, я осмелился сказать:

— Пошлите меня обратно в Иоэнсуу, я пойду в Выборг и скажу всем, чтобы не пытались переходить границу.

Офицер-поэт посмотрел на меня, плюнул два раза и выругался; затем разразился гомерическим смехом и сказал более ласково:

— Сейчас не с кем посылать.

И действительно, палачи были все на гуляньи. Я на это ответил:

— Мне и не нужно провожатых, один дойду до Иоэнсуу; я один ведь и оттуда шел…

Поэт ответил смешком на мою наивность и начал писать что-то. Аккуратно сложив написанную бумагу, он сунул ее в карман и сказал:

— Ну что ж, поедем в Выборг. Выборг ведь тоже город. Только не забудьте передать всем, чтобы больше не пытались переходить границу. Каждому встречному красному скажите, запомнили?

— Да, — ответил я, — скажу всем, кому только смогу. И не только красным, но и другим…

— Нет, другим не надо говорить, — убеждал палач. — Или подождите: ладно, говорите всем! Да, говорите всем.

Его самодовольно умное лицо пряталось в улыбке. Он был, вероятно, неглупый мужчина. Я не поверил его словам, а подумал: «Говори, говори, меня ты все-таки не освободишь. Ваша игра мне слишком хорошо знакома».

Он подошел к двери и приказал мне следовать за ним. Мы вышли из штаба. Я был в недоумении, куда же он меня ведет. Мы направились к середине села, там я увидел дом с решетчатыми окнами; меня вели в арестантский дом. Еще немного, и за мною закрылись двери приходской судебной тюрьмы.

С любопытством стал я оглядываться. Камера была светлая, решетчатые окна находились высоко у потолка и выходили на задворки деревни. В двери было прорезано маленькое закрывающееся отверстие, повсюду следы раздавленных клопов, у стены стояли две койки. Одна из них была пуста, на другой же спал старик в полосатом арестантском костюме с Библией на груди. В углу на полке чашка с водой и ложка.

В камере было тепло. Я снял пиджак и сел на пустую постель, положив пиджак подле себя на постели. Спящий арестант открыл глаза и, опершись на локти, посмотрел на меня, после чего спросил:

— А кто ты такой?

— Вилькман, — ответил я. — Меня привели сюда из штаба. А вы кто?

— Я — Нийройнен…

Я был ошеломлен.

— Вы Пэкка Нийройнен? — спросил я.

— Нет, меня зовут Микко.

Я погрузился в думы. В Иломантси очень много жителей по фамилии Нийройнен. Значит, меня посадили с одним из них; это была, повидимому, ошибка. Я ведь не называл Микко Нийройнен, а Пэкка! Палачи, стало быть, перепутали имя…