Путь открыт Вилькману в Советскую Россию — бойцом в победоносную Красную армию.

Шагали по улицам Выборга оба Вилькмана, ведя между собой оживленный разговор. Делились жизненным опытом, которым каждый из них обладал в достаточной мере… Затем уселись на скамью в одном из тихих выборгских садов, и беседа перешла на обсуждение существующего положения.

Ничего особенно нового на сей раз я не узнал. Что касается настроения рабочих, то тут товарищ дал такое мрачное описание действительности, которое трудно передать словами. Из его рассказа мне стало ясно, что настроение рабочих Выборга ничем не отличается от настроения рабочих Таммерфорса и Гельсингфорса.

В поредевших рядах рабочих господствовали уныние и разобщенность, бывали даже случаи предательства, — в общем было все то, что обычно порождает крупная катастрофа. Зато власть лахтарей процветала: белый террор господствовал попрежнему.

Во время нашего разговора мимо нас прошли мужчина и женщина, вполголоса разговаривавшие на русском языке. Я толкнул товарища в бок со словами:

— Что? Да здесь есть еще и русские!

Вилькман кивнул.

— Попадаются, но не очень часто. В настоящее время в Выборге русских, пожалуй, столько же, сколько на Валааме[6]. Заняв город, лахтари убили несметное количество русских.

— Ну, а сколько приблизительно?

— Этого никто не знает. И едва ли это вообще можно выяснить.

Я углубился в свои мысли. Вспоминая, что мне уже приходилось слышать, как много русских лахтари подвергли кровавой расправе, — даже представителей буржуазии, — я спросил, так ли это? Мне казалось, что факты подобного рода были слишком преувеличены.

Но мой товарищ покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Это было действительно так. В слепой ненависти к русским лахтари убили много мужчин, женщин и детей из числа своих русских союзников. Случалось даже, так, что, увлекшись зверскими убийствами и грабежами, они заодно умерщвляли и кое-кого из финских богачей.

— Неужели правда?

— Да, бывали и такие случаи. Ты слышал, наверное, про Куула. Его, одного из самых известных композиторов Финляндии, убил белый офицер где-то в ресторане.

Некоторое время мы еще поговорили о разных казавшихся самыми невероятными из дошедших до меня слухов, потом поднялись, чтобы итти дальше. Но тут вкралась боязнь, как бы нас не накрыли с совершенно одинаковыми документами; нашлись еще и другие причины, по которым следовало нам разойтись. Сердечно, по-товарищески простившись, мы расстались. Он скрылся по направлению Ховинского мыловаренного завода, а я направился на вокзал, зная, что скоро должен отойти поезд на Антрэа.

Прежде чем продолжать путь далее на север, мне хотелось обойти поле битвы, недавно происходившей в этой местности. Но около Эспланады мне преградила путь большая марширующая колонна немецких пехотинцев. Колонна двигалась от крепости по направлению к Петербургскому шоссе. В воздухе гремели звуки «Wacht am Rhein» — военного гимна немецкого милитаризма. Музыка звучала, телеги под пулеметами гремели. Для меня это было ново.

Рота за ротой, проходили они мимо в стальных касках, шагая как на параде. Солнце играло на штыках, которые, не покачиваясь, двигались в одном и том же направлении. Ровно шли ряды, ровно несли солдаты автоматические ружья наперевес в задних взводах рот. Во всем была уверенность и точность. Многих внушительный вид такой колонны мог сбить с толку и породить следующую мысль: «Это действительно бойцы. Англичанам в Финляндии предстоят жаркие дни, прежде чем немцы будут похоронены».

Когда вся колонна прошла, я направился по Александровской улице к вокзалу. Как раз подоспел к поезду, отходившему в Антрэа, и вскоре Выборг скрылся вместе со своими крепостями и башнями. Но отъехал я не очень далеко. Уже на Кавантсоари у меня мелькнула мысль продолжать путь в Антрэа пешком через мост Вуокси, и я оставил поезд. Я дал поезду пройти и остановился на мгновение, чтоб посмотреть на развалины вокзала, уничтоженного огнем неприятельских пушек. Затем я направился в Антрэа по проселочным дорогам. По пути заходил к торпарям, подкреплялся пирогами и молоком; хозяйки с удивлением прислушивались к моему наречию и расспрашивали, откуда я родом.

— Гость, наверное, из гельсингфорсских краев, так как говорит на том же наречии, что и бывшие здесь зимой красногвардейцы? — спрашивали они.

— Нет, — отвечал я. — Я числюсь в списках деревни Сорвали, Выборгского прихода.

Они недоверчиво качали головой, пока я не успокаивал их, объясняя: «С самого детства я не жил в родных краях, поэтому успел позабыть местное наречие».

Вскоре я держал уже путь вдоль железной дороги к мосту Вуокси. Любовался красивой местностью.

Здесь, кстати, мой брат сражался зимой; здесь в зимние холода шли горячие бои, которые изнуряли наших бойцов, вынужденных в плохой одежде лежать на снегу.

Приближаясь к мосту, я всматривался в даль и, не видя ничего могущего преградить мне дорогу, прошел через него. Мост остался позади. Я, наконец, прибыл в Антрэа, где сел в прибывший из Выборга карельский поезд дальнего следования. Начало дальнего пути в Иоэнсуу было удачно.

Ночью прибыл в Вяртсиля. Поезд остановился, но почему — пассажирам это было неизвестно. Был получен приказ каждому искать себе ночлега в окрестностях вокзала. Я вместе с несколькими другими пассажирами переночевал в какой-то жалкой кофейне.

С рассветом я опять сидел в поезде, который мчался на север. Из окна вагона я заметил, что природа становится скуднее, а вид деревень беднее. Остались позади тавастгусские плодородные поля кулацких хозяйств и крепкий уклад жизненных обычаев. Жизнь в целом походила здесь на этот холодный осенний дождь, на эти ветхие хатки и на одетых в рванье детей, играющих на задворках. По всему было видно, что дела здесь плохи, и меня мучила мысль, что местные жители в данное время питаются, вероятно, древесной корой. Подумал: «Неужели и моей пищей будет кора?»

По прибытии в Иоэнсуу я стал искать Куопиоские таможенные ворота, близ которых жил мой дядя Гренлунд — слесарь. Нашел старика, хлопочущего над замками в своей ветхой хижине, расположенной рядом с кладбищем. Старик меня не узнал, — он меня никогда не видал, — но все же мой приход его обрадовал: ведь я пришел издалека и мог сообщить ему много нового. Этого случая я не упустил, наоборот, — воспользовался им полностью; рассказал обо всем, что видел и испытал. О своих побегах упоминать боялся, но дядя с женой и детьми слушали внимательно. Но, к удивлению, рассказ мой большого впечатления не произвел… Они знали ужасы террора, они тоже кое-что видели и испытали…

— Эти бродяги и наших мест не оставили без кровопролития, — рассказывал дядя. — Вот и на это кладбище они зараз затащили триста пленных и всех убили. Позднее в течение нескольких дней и ночей мы слышали крики о помощи, но никто не посмел итти на помощь, никто: всякий боялся за свою собственную жизнь. Не смели… только плакали и затыкали от ужаса уши. Было жутко…

Что я беглец, этого, повторяю, я старикам не говорил, но предложил им звать меня новым именем. Из этого они, вероятно, про себя сделали заключение, недалекое от истины.

Я сказал им, что пробираюсь в Россию. Услышав это, дядя покачал головой и спросил:

— В каком месте ты решил перейти границу?

— У Иломантси, — ответил я.

Встревожившись, дядя призадумался. Затем он поднял голову и серьезно заговорил:

— Да, оттуда ведет шоссе к границе и даже на сторону русской Карелии в Пора-Ярви; можно итти вдоль этого шоссе, пароходом доехав до Лухтаполья, которое находится близ иломантсиевской церкви. Но знаешь ли: если ты попадешься в руки шюцкоров, то они тебя расстреляют. И сегодня и каждодневно там льется кровь перебежчиков. Да ты еще и по ту сторону границы не находишься в безопасности, они — случается — и туда следуют за тобой и расстреливают. Верь мне: они зимой поступали так. Например, на льду Репоозера расстреляли они большую группу перебежчиков, которые подумали, что опасность миновала, так как они уже перешли границу, Помни: будь осторожен, в деревни и дома близ границы не заходи, ни по ту, ни по эту сторону, верь моим словам…

Дядя произносил все это угрюмо, но знал, что говорил. Я обещал не забывать его советов.

В Иоэнсуу я пробыл два дня. Осматривал город, хоть там и осматривать было нечего, настолько он мал. В ратуше помещалась читальня, — там я бывал часто, читал газеты. Был также в бане, которая находилась вблизи ратуши; в ней мылись и солдаты гарнизона, так как лучшей не было. К своему удивлению, я среди них узнал многих бьернеборгских рекрутов последнего набора, которые были переброшены сюда якобы затем, чтобы поджидать англичан; в приходе англичан они были уверены. Солдаты, не жалея, поддавали пар и, остервенело махая веником, восклицали:

— Солдатская жизнь — настоящий ад!

Это были очень откровенные ребята, и я понял, что у них не было ни малейшего желания драться с англичанами и защищать господство террора. По их мнению, страны империализма — Германия и Англия — могли сами между собою поладить…

В витринах книжных магазинов были выставлены новые карты Восточной Карелии и Кольского полуострова, повидимому, выпущенные специально для боев, ожидавшихся как только руководимые англичанами войска углубятся в Финляндию или подойдут достаточно близко к Петрограду. Карты продавались для широкой публики, чтобы возбудить интерес к пропаганде расширения «родины»; по моему мнению, эти карты прекрасно подходили и для желающих перейти границу, поэтому однажды на прогулке я попросил двоюродного брата купить мне одну из них и, аккуратно сложив ее, спрятал в боковой карман пиджака.

Часто, сидя у дяди, я целыми часами рассматривал и изучал карту. Я хотел хорошенько изучить по ней все окрестности, чтобы в случае утери карты мог самостоятельно ориентироваться, если не у кого будет в пути попросить указаний.

В полицейский участок прописываться я не пошел.

Желая быть верным оставшемуся в Выборге Вилькману, я решил не уничтожать в паспорте надпись: «Внимание! Условный», и делать в нем какие-либо исправления, например, продлить на три или шесть месяцев; я обещал через две недели его уничтожить. Вообще мне казалось, что мой переход через границу осуществится без особой подготовки. Я много надеялся и на свое благоприобретенное знание пограничной полосы, причем отдавал себе отчет, что на разъяснения местных жителей нельзя рассчитывать.

Когда, наконец, пароход отвалил на Лухтапохья, я попрощался с дядей и поднялся на палубу, откуда следил за плывущими мимо островами и берегом. Город уходил все дальше и дальше, скрываясь за лесистыми полуостровками. Тут я обратил внимание на движение парохода. Оказалось, что он идет не по направлению к Иломантси, а в противоположную сторону. Он все время описывал зигзаги и, казалось, проявлял какую-то странную нерешительность в выборе направления. Невольно вспомнился тот шюцкор из Тохмаярви, который не знал, кого ему слушаться: мать не велела убивать, но благословила на маленький грабеж, отец не велел красть, но разрешал убивать побольше, — бедняга не знал, кого слушаться, и убивал и грабил налево и направо, пока не ограбил и не убил начальника своего же отряда, а под конец его самого ограбили и убили собственные товарищи…

Наконец, пароход повернул все-таки к Иломантси и поплыл по канавам, на берегах которых стояли красивые будочки, в роде дач; затем скользнул под железнодорожный мост, после чего вышел на более просторные воды.

Начал накрапывать дождь, и я поспешил в каюту.

На пароходе продавалась почтовая бумага и марки, и я решил написать письмо старушке-матери. Написал нечто в роде прощального письма, отметив, что нахожусь близ русской границы и по получении ею письма я буду уже за границей. В письме я упомянул о своем аресте в Тамерфорсе и о том, что после третьего бегства я побывал у дяди, который, несмотря на все свои недуги, чувствует себя сравнительно хорошо и шлет привет. Что же касается моего свидания с нею, матерью, то я уверен, что оно наступит скоро, как только прогонят немцев из Финляндии или водворится мир на Западе. Письмо решил опустить в почтовый ящик ближе к границе. На пароходе, хотя и был почтовый ящик, я боялся возможных сюрпризов со стороны цензуры. Граница ведь была еще далеко…

В Лухтапохье я оставил пароход. Дождь лил ливнем, и все пассажиры поспешили в деревню, находившуюся на берегу. Я пробрался за деревню, в рощу, откуда смотрел на высокие, местами засеянные горы, которые тянулись на восток нескончаемой цепью. Там, вдали, за горами и болотами, между которыми извивается узенькая шоссейная дорога, приблизительно в ста километрах находится граница России. Перспектива была не из заманчивых. Этот путь мне предстояло пройти не только напрямик по лесам, а выходя иногда и на шоссе, так как реки и болота между горами были полны осенней дождевой воды и переходить их возможно было лишь по мостам шоссе. Продуктов у меня с собой было мало, и потому мне надо было начать свой путь немедленно.

В тот день мне не удалось пройти далеко; я промок насквозь и вынужден был искать пристанища. На склоне горы стоял одинокий дом; в него я и зашел, но так как дождь прекратился лишь вечером, то я остался здесь ночевать. Хозяйка пекла картофельные ватрушки, я попросил ее продать мне несколько штук, но она отказалась. В доме был голод, и ватрушки предназначались исключительно для своей семьи. Я ел собственные продукты и задумался, какие затруднения причинит мне еще этот жуткий гость — голод, когда запасы мои кончатся.

С раннего утра я продолжал свой путь, пока ливень опять не загнал меня в один из домов. Повторилась вчерашняя неудача: ливень прекратился лишь ночью, а мои продукты снова значительно поубавились. В деревнях ничего нельзя было купить; все население прихода голодало; едой служила древесная кора.

Я все больше задумывался над своим положением. Возвращаться в Иоэнсуу, искать новой точки отправления, мне не хотелось. На следующее утро я отправился дальше; перед уходом съел последние крохи, что имел с собой; позднее я уж довольствовался только лесными ягодами.

Тот день оказался удачным. Солнце время от времени выглядывало из-за туч. С наступлением вечерних сумерек я обошел опасное для меня село Иломантси. Начало темнеть. Я постучался в попавшийся по пути большой дом и попросил продать стакан молока.

Пройдя еще немного, увидел опять дом; заглянув во двор, я решил, что в хозяйстве несколько коров; спрятав карту и письмо под сеном и камнями в одной из многочисленных пристроек, я вошел в дом.

Дом был действительно состоятельный. Хозяйка выставила на стол пироги и молоко, и я приступил к еде. По обыкновению эта женщина начала с вопроса, куда я держу путь. Ответил, что иду из Иоэнсуу в деревню Мехке. Затем она полюбопытствовала, призывался ли я на военную службу. Я ответил. В это время ворвалась в избу целая ватага молодых мужчин. Это были сыновья хозяйки; они пришли из бани. Один из них схватил со стола пирожок и, перекрестившись на висящую в углу икону, спросил меня, прожевывая пирог:

— Имеется ли у гостя разрешение шюцкористов?

Я сунул ему в руки свой паспорт, промолвив:

— У меня имеется не только разрешение, но и паспорт:

Он рассматривал мой паспорт при свете лампы. Отдавая его мне обратно, он сказал:

— Паспорт хороший.

Он удалился из комнаты, а ко мне подошли его младшие братья, которых привлекла моя шапка.

— Давай, поменяемся шапками, — сказал младший из них, надев мою шапку на мокрую длинноволосую голову и направляясь к зеркалу.

Я стал торговаться с младшим из могикан. Он предлагал мне в придачу к своей рваной шапке десять марок; я согласился, подумав, что его шапка лучше подойдет в местных условиях, но, заметив ползущую по его шапке вошь, я с отвращением отказался от обмена. Мальчишка покраснел и потребовал, чтобы я и ему показал свой паспорт. Получив паспорт, он начал его изучать и спросил:

— А почему тут написано: «Внимание! Условный»?

Я пытался ему объяснить надпись, как только мог, и дело, казалось, было поправлено. Но малый продолжал проявлять любознательность: он прочитал на оборотной стороне паспорта даже правила. А затем спросил:

— Почему ты не предъявил паспорт в полицейском участке в Иоэнсуу?

— Успеется еще, — ответил я, но на сей раз его не успокоили мои объяснения; он удалился в соседнюю комнату, схватил со стены винтовку и, направив дуло на меня, приказал:

— Руки вверх!

Я повиновался. Братья бросились ощупывать меня и обшаривать мои карманы. Я дрожал от досады, поняв, что попал в руки лахтарей.