Александр Галич

Непонятные сны стали одолевать в последнее время Петра Леонтьевича Страннолюбского. Снилось ему почти всегда одно и то же: квадрат двора-колодца, в котором прошло его детство. По периметру квадрата были протянуты верёвки с вечно сохнущим бельём. У одной стены сидела на лавочке соседка — глухая старуха Роза, у другой — безногий, средних лет инвалид Иннокентий тянул под гитару романс «Изумруд». Вдоль третьей стены молодая мамаша Тамара катала коляску с младенцем. У четвёртой — с выходом на улицу — не было никого. Всё, как обычно, всё, как в детстве, когда Пётр Леонтьевич, тогда ещё краснощёкий, буйнокудрый карапуз в штанишках на лямочках, бегал по двору с мячиком. Сейчас румянец подувял, кудри изрядно поредели, штанишки на лямочках давно сменились респектабельным костюмом и ремнём из настоящей кожи. Исчезла живость в движениях, зато появилась солидность уважаемого пятидесятипятилетнего человека, профессора, доктора химических наук, отца семейства и счастливого деда двухлетнего чуда с хвостиками — внучки Софиньки.

Дом — полная чаша, в семье — идеальный порядок, с женой — лад, на работе — на цыпочках ходят: шутка сказать! — руководитель лаборатории непредельных углеводородов. Одно название чего стоит!

И вот: на тебе! Начал маяться странными снами Пётр Леонтьевич с начала марта. Не помогали ни снотворное, ни усталость на работе, ни сладкая послелюбовная опустошённость. Из ночи в ночь, как заговоренное — старый двор-колодец, старуха Роза с неподвижными, чугунными от многолетней работы руками на коленях, раззявленный щербатый рот инвалида Кеши и монотонное Тамарино: «Котя-котинька, коток, котя-серенький хвосток, приди, котя, ночевать, нашу детоньку качать». Но ленивый Котя, очевидно, запаздывал, потому что младенец ныл на одной ноте и никак не засыпал. И себя — бегающего, подкидывающего мячик — видел Пётр Леонтьевич, и мячик всё норовил выкатиться со двора, а мать кричала:

— Не смей выбегать на улицу! Там машины!

И явственно слышал во сне Пётр Леонтьевич хриплый чародейный Кешин голос:

В этом месте профессор всегда вскакивал в холодном поту. Будто душу выворачивал проклятый Кешка, и горько-тревожно сжималось сердце.

— Да что с тобой? — как-то спросила жена. — Которую неделю как заведённый к четырем вскакиваешь. Может, к врачу надо?

— Обойдётся, — махнул рукой Страннолюбский. — Март, переход на весну, организм перестраивается, случается такое.

— Что-то раньше не случалось, — проворчала жена. — Странно как-то.

— Ну, раньше… Раньше и мы с тобой помоложе были, — профессор легонько шлёпнул жену по мягкому месту, но та уже обняла подушку и мерно засопела.

А Страннолюбский до боли в глазах вглядывался в одинокую звезду на сером небе. И снова проваливался в тревожную яму сна.

…Он знал, для кого чародействует, нежно рвёт сердце Кеша. Красавица Глаша, Аглая, зеленоглазая ворожея. Соседка со второго этажа, крепкозубая, смешливая, ладная от пяточек до маковки. Предмет жгучей женской зависти и мужского восторга. «Вертихвостка», — награждали её женщины обидным прозвищем, когда она, поблёскивая крепкими круглыми икрами, поднималась по лестнице к себе. Мужчины выворачивали шеи и прицокивали. Кеше одному позволялось высказывать свой и общий восторг. Он считался вроде как за блаженного.

К Глаше часто ходили гости. Поднимались по шаткой лестнице хромовые сапоги, лакированные остроносые туфли, шевровые ботинки, грубые башмаки, подбитые гвоздями. Петя, приоткрыв рот, смотрел, как исчезает за выщербленным порогом разнообразная обувь, слушал, как дрожат от вихревой «Рио-Риты» стёкла Глашиных окон.

— Малец, варежку-то закрой! — беззлобно скалился Кеша. — Не про нашу честь! Ты ей по боку по малости лет, я — по убогости. Хороша Глаша, да не наша!

— Кеш! — окно на втором этаже растворялось, и из него выглядывала Глаша — смеющаяся, кудрявая. — Опять меня склоняешь?

— Я вас, Аглая Дмитриевна, — церемонно хрипел Кеша, — ни на что ещё не склонял. Мы тут с Петром беседуем.

— Ха-ха-ха, — дробился Глашин смех, ударял в стёкла солнечными лучами.

— Йэ-э-эх! — вскидывался немощным телом Кеша. — Утеха! — цепкие паучьи пальцы сильнее сжимали гриф гитары, и он выводил яростно-нежно:

А потом увёз Глашу владелец шевровых ботинок. Зачастил подниматься по шаткой лестнице, и однажды девушка спустилась вместе с ним в нарядных красных туфельках. И серое крепдешиновое платье так ладно овевало полные белые ноги. И весь двор желал ей счастья, даже те, кто называл обидными словами, потому что не было злобы в Глаше, и с каждым она простилась тепло и сердечно. И все думали: как же теперь они будут без Глаши, без её смеха и вихревой, гремящей «Рио-Риты»?

— Поганка! — сплюнул жёлтой слюной Кеша и вытер глаза. — И на кой он ей сдался? Щелкун! Какой с него муж?

Петя смотрел, как зачарованный, на то, как прощалась-кланялась девушка, но только когда, подхватив кадку с фикусом и патефон, она стала садиться в машину, он понял, что это навсегда! Что сейчас синяя большая громада на колёсах навсегда увезёт Глашу. И заревел, оторвался от земли, полетел к ней, уткнулся с размаху в тёплые, добрые колени, потому что нет возраста у любви и не хочется с ней расставаться, если она и вправду любовь…

И Глаша, зеленоглазая ворожея, опустилась перед ним на корточки, прижимала к душистому крепдешиновому платью, целовала, уговаривала:

— Ну что ты, маленький?! Петя, Петенька, я же буду приезжать, я же не навсегда уезжаю. Вот непременно приеду, привезу тебе большую игрушку и мячик новый. Ну как тебе не стыдно, а ещё Пётр! Знаешь, что это? Камень! А разве камни плачут?

Но он не слушал её, рыдал горько и отчаянно, и в унисон ему голосил Тамарин младенец, будто провожали они Глашу в дальнюю невозвратную дорогу. И когда, наконец, синяя машина двинулась к четвёртой стене и выехала со двора на улицу, он побежал за нею и бежал бы долго, если бы мама не кинулась вдогонку и не надавала подзатыльников со словами:

— Я кому говорила, неслух? Под машину хочешь попасть? А измазался-то как! Марш домой!

А ведь обманула Глаша. Не вернулась. И двор-колодец продолжал жить своей жизнью, только без «Рио-Риты». И про изумруд Кеша выводил уже редко и как-то неохотно. Пел всё больше другие песни. Подрос Тамарин младенец, катал в коляске брата, и только старуха Роза продолжала сидеть у стены на деревянной табуретке.

* * *

— Ничего особенного у вашего мужа я не нахожу, — угрюмая женщина-невропатолог шелестела бланками рецептов. — Реакции хорошие, заторможенности нет, небольшая дискинезия век. Лёгкие тоже чистые. Лёгкий невроз, сезонная депрессия. Сами понимаете, март. Гемоглобин, правда, низковат. Впрочем, есть шумы в сердце, могу посоветовать хорошего кардиолога. А вообще желательно съездить на курорт, отдохнуть. Вы давно были в отпуске?

— Летом, — быстро ответила жена. Она радовалась, что ей удалось-таки затащить Страннолюбского к врачу. — Вы понимаете, особо ничего не беспокоит, но вот стал вскакивать в половине четвертого-четыре, как будто его кто подбрасывает на кровати.

— Отдых! — решительно сказала врач. — Ванны расслабляющие. Глицин, настойки боярышника, пустырника, валерьянки рекомендую принимать. Хорошо ещё компоты из ягод боярышника попить. Ничего острого, жирного, тяжёлого на ночь не есть, больше гулять. И в отпуск, в отпуск! Серьёзных препаратов я вам не прописываю, пока нет надобности, но кардиологу всё же покажитесь. С 50 до 63 — мужчины в группе риска. Всего доброго!

— Какой отпуск?! — махнул рукой Страннолюбский. — У меня два аспиранта защищаются, работа в лаборатории не окончена. Куда сейчас?

— А, по-твоему, это хорошо — вскакивать среди ночи в поту? — парировала жена. — О себе не думаешь — о нас подумай, о Софиньке.

— Да ну… Глупости всё. Летом поедем. А по врачам я больше не пойду. — Пётр Леонтьевич зашагал быстрее, оставив жену позади.

* * *

…Он знал, что вернётся. Когда — это были уже мелочи. Он привык к своему сну и жалел только, что не увидит Глашу и не спросит, привезла ли она ему новый мячик. В одну из уже начавших теплеть весенних ночей Пётр Леонтьевич проснулся, как обычно, без четверти четыре. В форточку светила насмешливая зеленоватая звезда. Из парка напротив тянуло запахом дикого жасмина. Захотелось пить. Жена мерно посапывала рядом. Страннолюбский взял в руки стакан, загодя поставленный на тумбочку, выпил жадно. Снова лёг. Вода не принесла ему облегчения, была неприятного металлического вкуса. Что-то несильно толкнуло слева в грудь и сдавило, будто мягкими лапами.

— Хы-ы-ы! — попытался крикнуть Пётр Леонтьевич. Но звука не получилось. Захотел растолкать жену, но рука не слушалась. Сердце прыгнуло мячиком в двор-колодец, и Пётр Леонтьевич бросился догонять его. Пробежал мимо старухи Розы, инвалида Кеши с гитарой, Тамары с коляской. Остановился, переведя дух в середине двора, и поразился сам себе — какой же он стал маленький. Меньше красного мяча, который он, наконец, поймал.

— Петя! — кричала мать из окна. — Ты опять выскочил на улицу? Погоди, дождёшься у меня! Марш домой!..

* * *

— Я ему говорила, говорила! — причитала на поминках жена. — И врач тоже! Отдых нужен был, заездил совсем себя работой этой. Но он разве слушал? Всё аспиранты, лаборатория проклятая. Себя не жалел и нас не жалел!

Собравшиеся прилично сморкались в платочки, ковыряли еду на тарелках. Больше всего убивались два молоденьких аспиранта. Старшие коллеги жалели о безвременно погасшей жизни и в глубине души радовались, что чаша сия и на этот раз миновала их.

Через год с небольшим Петра Леонтьевича почти никто не вспоминал. Лабораторию его объединили с другой, пришёл новый заведующий, был утверждён другой план работ, появились новые сотрудники, и вскоре сама память о талантливом учёном осталась в архивных записях да изредка в тихих разговорах старожилов.

После второй годовщины вдова Страннолюбского отдала дочери стопку старых пластинок.

— Увези ты их, Бога ради, куда подальше. Там все романсы старинные, отец твой их очень любил, а я не могу. Тяжко. Будто с ними и ушел. Не хочу…